Я осторожно поднимаюсь с колен, отряхиваю платье, промокаю краем покрывала еще саднящую царапину и вступаю под купол храма. Трогаю холодный мрамор резных колонн и чувствую легкое ответное касание, словно чье-то призрачное дыхание. Храм залит светом двух лун, которые, как заботливые тетушки, расположились по обе стороны от третьей луны, все темнеющей грозно и отрешенно. Пора!
Алтарь — высокий серебристый камень, расположенный в центре зала. На его чуть шероховатой поверхности, разделенной бороздами на равные четвертинки, отлиты круглые углубления, в которых тускло мерцают зеленый, красный и синий камни — бывшие стихийные амулеты, разорвавшие связь с остальными. Чистый концентрат энергии, навечно в камне. Только последнее углубление пустует, а амулет на моей шее привычно холодеет, предчувствуя перемены.
Я осторожно снимаю цепочку, освобождаю амулет от золотого корпуса и кладу его на алтарь. Мгновение ничего не происходит, а затем он вспыхивает радужными переливами. Цепочка уходит в борозду, исчезая, а сам амулет выпускает в сторону остальных разноцветные струйки, освобождаясь от давних клятв, пока его сияние становится ослепительно белым, как цвет самых нежных облаков над горными пиками. Потом сияние постепенно тускнеет, а алтарь начинает вибрировать. На его поверхности, как вертушка, запущенная нетерпеливым ребенком, раскручивается радужный ореол, на который через отверстие в крыше храма начинает медленно, но неудержимо литься темно-синий свет третьей луны. Луны, впервые озарившей этот мир своим светом.
И вот — яркая вспышка, от которой я поспешно закрываюсь широким рукавом, и на алтаре ничего нет — ни рун, ни углублений, ни амулетов. Ровная серебристая поверхность, слегка волнующаяся, как остывающее расплавленное серебро. Медленно и плавно алтарь опускается вниз, словно растворяясь в мраморном полу. И вот уже только пустынный круглый зал.
Ритуал окончен. Стихии навсегда освободились от опасности человеческого влияния, а люди, должно быть, навсегда освободились от опасности быть покоренными свободными стихиями. Я не оборачиваюсь, но чувствую, как далеко за туманной завесой никнут порождения. Сворачиваются, рассеиваются, рвутся в клочья, чтобы исчезнуть навсегда. Это последнее, что я могу уловить из порывов ветра, а потом стихийная сила уходит из меня, сочится из каждой клеточки, оставляя после себя тягостную пустоту. Птицы покидают мою клетку. Я знаю, будет тяжело, пусть! Я привыкну! Смирюсь с невозможностью чувствовать радость свободного парения и считывать волнение облаков. Для того я сюда и шла — вернуть случайный дар.
И все же на минуту закрываю глаза, в последний раз пропитываясь невероятными ощущениями, когда ветер, как покрывало, соскальзывает с волос и плеч, ласкает холодную кожу, прощается, чтобы стать просто частью природы, частью мира, окружающего меня, но больше не быть мною. И если я плачу, все равно никто не увидит моих слез…
Глава 26
Взлетают и опадают под порывом уже чужого ветра легкие занавеси, тревожно позвякивают серебряные подвески, и лунный свет, льющийся с небес, уплотняется, кружась на месте исчезнувшего алтаря. И передо мной появляется сотканная из белого, серебристого и темно-синего прозрачная фигура.