— Прости, прости, — смеется он, осыпая меня поцелуями, — не хотел тебя пугать!
А потом ведет меня в дом и, уже без улыбки, тщательно закрывает все окна, дергая рамы, плотно затворяет дверь.
— Ты отвык от осенней прохлады? — спрашиваю я, но он качает головой.
Уходит в спальню, и я слышу недовольное хлопанье крыльев и стук оконной рамы. Мико отправил совенка на улицу? Зачем? А он возвращается, уже серьезный, усаживает меня рядом и спрашивает:
— Нира, ты уже получала знамение здесь, на острове?
— Да.
— Почему не сказала сразу?
Я, сбиваясь, признаюсь, что видение мне было дано еще в лодке, по пути от Акве, но, после ситуации с караваном, я боялась ошибиться, потому и попросила его возвести храм. Хотела получить знамение в положенном месте, чтобы укрепиться в его истинности. А потом Мико опять улетел.
— Ты рассказывала о нем Бризу? — спрашивает Мико, оглядываясь на окна, в которые стучатся ветви ивы.
— Нет.
— И не рассказывай, это запрещено. А теперь, пожалуйста, поделись со мной. Только постарайся все вспомнить, как можно более подробно.
Я закрываю глаза, чтобы настроиться на видение, которое так живо, что пульсирует в висках. И, повторяя образы, делюсь с Мико. Сейчас, сосредоточившись, я улавливаю не только общий смысл, но и подробности, которые ускользали от меня.
— Значит, скоро, — задумчиво тянет Мико.
— На земле белый покров, подобный тому, что сверкает на дальних вершинах перевала, — повторяю я.
— Это снег.
— Снег, — повторяю я новое слово.
— Откуда тебе, девушке с тропического побережья, было это знать. Значит, примерно два месяца. И я должен быть здесь, на белой башне?
— Да.
Он долго молчит, рассеянно поглаживая мою руку, и я решаюсь спросить:
— Скажи, то, что произойдет, это хорошо или плохо? Когда третья луна явится в наш мир, что ждет его?
— Я не знаю, Нира, — честно отвечает он, — хотелось бы верить, что хорошо. Новые возможности — это всегда хорошо, если использовать их во благо. Теперь, когда я знаю, что и когда мне ждать, у меня есть время обдумать все, как следует. И тогда, возможно, мне хватит мудрости и смирения распорядиться новым даром Сомнии как можно лучше.
— А что делать мне? — тихо спрашиваю я.
— Просто будь рядом, — отвечает он, — верь мне и люби меня.
И, подхватив на руки, уносит в спальню, где, под жалобные стоны ветра за плотно закрытыми окнами, мы сплетаем свою мелодию, для которой нужны лишь двое. Не ветер распускает мои волосы, не ветер ласкает мои щеки, не ветер прикасается к моей коже. Сейчас Мико — не повелитель ветров, он — человек, в широкой груди которого отчаянно бьется сердце. У него шершавые ладони и терпкие, горячие губы. Нас окружает сияние, тишина и темнота, которые пульсируют, становятся слоистыми, как ритуальные покрывала. Это и есть ритуал — наша ночь, наше счастье, наша любовь. И неважно, под светом скольких лун мы проснемся завтра, одно останется неизменным — влечение.
А утром на остров приходят перемены. Пока еще не те, что придут в наш мир по велению Сомнии. Пока перемены творит Мико. Он возвращает нам привычное лето, теплое, влажное, с буйной зеленью и сочными плодами на ветвях. А вот на полосе, ведущей от белой башни к берегу, природа стремительно увядает, окрашиваясь золотом и багрянцем уже знакомой мне осени. Теперь эта территория будет напоминать нам о беге дней, оставшемся до явления. Там, по воле Мико, установлен тот же ход времени, что и в срединных землях. И когда там опадет листва и закружится первый снег, мы будем знать — время пришло!