Я не стал садиться передохнуть. Сядешь — не встанешь. Взял рогатину и пошёл назад, держась тех же валунов.
— Всего двадцать два шага, — сказал я, выйдя на берег, и зубы у меня стучали так, что вышло по слогам. — Между камнями. Воды по пояс, а посередине семь шагов по горло. Идти выше камней. Вправо не брать: там светлее, но туда не соваться.
— Отчего? — спросил Онисим.
— Сивец беду почуял.
Он поглядел на меня, и я думал, что спросит ещё, но он промолчал. Стал развязывать пояс. Мы связали верёвку и ремень Онисима между собой. Затем я проверил узлы.
Онисим вошёл в воду сам. Первым шагом здоровой ногой, а больную подтянул за собой. Я обвязал себя под грудью, от меня верёвка шла к нему, и он держал её, обмотав вокруг левой руки, а за ней связка шла к Федьке, который придерживал конец ремня здоровой рукой. Свою шапку он снял и сунул за пазуху, чтобы не потерять.
— Давай, Ивашка, — сказал Онисим мне в спину. — Чего ждёшь? Ноги замёрзли, покуда ты глядишь.
Рогатина у меня в левой руке, пояс с привязанной к нему верёвкой сдвинут на грудь. Пошли.
До места, где вода доходила до пояса, Онисим шёл сам, только связка тянула меня назад. Когда вода дошла ему до груди, то его увечную ногу повело. Я это почувствовал через раньше, чем увидел: верёвку дёрнуло вниз и вбок, по течению. Меня развернуло, и дно ушло из-под конца рогатины. Я нащупал его и упёрся. Оглянулся.
Онисим висел на ремне. Стоял на одной ноге, на здоровой, и вода шла ему в лицо, и он повернул голову вбок, чтобы дышать, а увечную ногу свело, и он держал ремень левой рукой, обмотав до плеча, а правой держал плохо: правая на ремне лежала и не сжималась.
Онисим ругался сквозь зубы, в воду, и ни слова было не разобрать. Ругался он не на меня и не на реку, а вообще. За ним Федька, по горло в воде, держал конец обеими руками, и больной тоже, и запретить ему это я не мог.
— Тяни, — сказал Онисим, когда я повернулся к нему. — Тяни, не гляди на меня.
Я тянул. Шаг, и он подтягивался. Переставлял здоровую ногу, и я делал шаг. Он опять переступал.
— Держу! — бормотал сзади Федька. — Держу, держу, ты иди, я держу!
На середине, где надо пройти было семь шагов, вода дошла Онисиму до рта. Он закрыл рот и шёл. Ремень тянул меня назад так, что я стоял, наклонясь вперёд всем телом, изо всех сил упираясь рогатиной в дно и отталкиваясь. Идущий последним Федька пару раз уходил с головой под воду, но выныривал и шёл.
Семь шагов. На восьмом вода спала мне до груди, а ему до горла. Дальше пошли камни, и, дойдя до них, я почувствовал, как ремень ослаб — Онисим опять шёл сам.
На берег он выполз чуть ли не на руках и лёг лицом в кусты. Лежал ничком, и его било так, что дрожали кусты. Федька вышел за ним и сел рядом на землю. Первое, что сделал, — размотал ремень с руки. Меня тоже било дрожью, и говорить я не мог, а зубы стучали так, что я боялся, как бы не услышал Лепета Косой со своими прихвостнями.
Онисим повернул голову.
— То… топоры где? — сказал он. Дрожь ломала слово надвое, и он это слово повторил, потому что не сказалось: