Между нами и бродом теперь стояли трое, и стоял он, и брода не было.
— Он нас видит? — спросил Федька мне в ухо. — Он сюда глядит. Он прямо сюда глядит, я вижу.
— Глядит он на реку. Нас в ивняке оттуда и я бы не увидел, а он глядит снизу, против света. Сиди и не вставай, и рогатину положи: она блестит.
Онисим сидел на камне и глядел туда же, и сказал он это тихо, хоть за шумом воды его и так никто бы не услышал:
— Вот и Косой. Пришёл за нами.
— Теперь они нас там поджидать будут, — хмыкнул Федька. — Знают, что мы в воду не полезем.
— Ему до утра ждать тут же, где нам, — ответил я. — К повороту схожу, погляжу гряду, покуда светло.
Я встал и пошёл вверх по берегу, к повороту, туда, где поперёк реки лежала гряда с пеной. Пошёл один. Федька шевельнулся за мной.
— Сиди, — сказал я ему.
Ивняк тут стоял в воде, и я шёл по нему, по корням, держась за ветки, и вода была у самых ног, и с каждым шагом шум делался громче, покуда не заглушил всё, что было за спиной.
С кромки гряду было видно ближе. Пена на ней стояла неровно: там, где под ней был камень, вода вставала горбом и падала за ним, а между горбами шла тёмным, и тёмное это было узкое, в шаг. Я стал считать горбы от нашего берега и досчитал до седьмого, и за седьмым начиналась середина, и там всё было одной пеной.
Что под ней, я мог узнать только ногами. Я стоял и глядел, покуда пену ещё было видно.
Глава 3. Переправа
— По грудь будет, — сказал Онисим мне в ухо. — Мне по грудь, тебе по горло, а Федьке с головой. Это про гряду. Про середину не скажу.
Мы стояли втроём на кромке, у самого поворота, там, где я вчера считал каменные горбы в воде. Смотреть туда нынче не было смысла. Реку затянуло туманом, в клубах которого было видно лишь два ближайших к берегу валуна. Светало. Река шумела, как и вчера вечером, но говорили мы всё равно тихо на ухо друг другу.
Я глядел на то, что было видно. Два горба, тёмная щель между ними в шаг, и вода у самого берега, светлее той, что шла дальше. Светлее и мельче: вчера я это разобрал по всей ширине, покуда было светло, и семь горбов до середины лежали у меня в голове. Туман отнял только середину, которую я и вчера не видел.
— Река с дождей поднялась, — заметил Онисим. — Сядет за день. Может, за два. Сядет — и гряда вылезет. Тогда по ней даже я сумею пройти.
— За день сюда могут прийти те двое, что с Косым, — сказал Федька. — По нашему следу, к этому месту. А тиун вдоль кромки воды пойдёт. И тогда…
Он не договорил.
— Посмотрим, — отозвался я. — Сдуру в воду не полезем. Подождём, пока время терпит.
Сказал, а сам подумал, что сидеть целый день на месте было нельзя. Это я хорошо понимал. Следы, оставленные нами в лесу, доходили до самой воды и вели к тому месту, где мы сейчас стояли. Внизу, за поворотом реки, стоял Лепета Косой. С новой плетью и ножом на поясе. И развернуться ему было где.
Федька глядел на воду так, как глядят на печь, в которую ему велят лезть, и молчал, а это с ним бывало редко.
— Сперва я один пойду, — сказал я. — С коробом. Пойду по валунам. Дойду — вернусь и скажу, где какой камень и сколь меж ними ширины. Потом Онисим на связке. Замыкающим Федька. Он лёгкий и, если чего случится, вытащим.