— Оне за убитого спроса ждут. Всё считают, сколь виры платить придётся, да как после этого зиму зимовать будут, — пояснил он и сокрушённо добавил:
— Ну, а лишний рот в хозяйстве кому нужен.
Помыкавшись по деревне, дед Носырь решил уйти из Щучьей Заводи и поискать себе пристанища на Выселках, но не рассчитал своих сил. Добравшись до знакомой раздвоенной сосны, он совсем обезножел, и тут на него и наткнулись беглецы из Заполья, решившие воспользоваться отсутствием тиуна.
— Сказывали, он в Муром отправился. К самому боярину, — поведал мне Носырь. — А уж вернулся оттоль или нет, кто его, ирода, знает…
Подобравшим его людям старик поведал, что, мол, в Радогостье за Волчьим Бродом укрылись те, кто Лепету Косого не убоялись. Потому-то беглецы и порешили промеж себя идти сюда, а заодно взяли с собой и Носыря, который знал дорогу до брода. Вот только парню, что был с ними, пришлось тащить деда на себе аж четыре дня.
Про сидевшего отдельно от всех крепкого мужика с рубцом на лице дед Носырь поведал, что не знает, кто он и откуда, но вроде тот шёл с другими из Заполья.
— И говор у него не наш, новгородский, пёс его ешь, — сварливо заметил дед.
Я заметил, как при этих словах шрамолицый напрягся, но головы в нашу сторону не повернул и ничего не сказал.
Парень, что тащил на себе деда Носыря, устроился на земляном полу рядом с лежанкой Улеба. Он сидел лицом к стене, где стояли его лыжи, и разглядывал их. Сидевший напротив него Федька, насупившись, долго смотрел на него. Когда же парень отвернулся, он встал, взял лыжи и переставил в другой угол, ближе к себе. Молча.
К ночи в избе от набившихся в неё людей стало не продохнуть. Дым от печи, который днём уходил в проём двери, теперь стоял под кровлей слоем. Ниже него — пар от дыхания тринадцати человек и от мокрых онуч, развешанных на шестке и на всякой жерди, до какой достали. Дверь была плотно закрыта от холода.
Я поднялся и выбрался из избы на свежий воздух. Следом за мной вышел Улеб, а потом и Федька с Онисимом, хотя я и не звал никого за собой.
Мы, не сговариваясь, собрались у горна на опечке, внутри которого угли ещё держали тепло под золой. Небо было чистое, и звёзд было столько, что снег на холме светился сам.
— Примем всех, — заявил я. — Без разбору.
Онисим присел на корточки у устья горна и стал шевелить золу палкой.
— Без разбору… — задумчиво произнёс он и, подняв взор на меня, сказал:
— Их десять человек пришло, да нас здесь ещё четверо, собака с Сивцом не в счёт. Получается четырнадцать человек в одной избе. У нас лежанок четыре, а припаса и дров на…
Он оборвал сам себя на полуслове и, подняв растопыренные ладони перед собой, принялся перечислять, загибая пальцы:
— Сами судите. Дед Носырь — лишний рот. Мужик с больными ногами — тоже. Баба с животом — к весне два таких рта. Ещё трое малых — три лишних рта. Из десяти работать смогут двое мужиков, парень да Жданова баба.
— Про то уже думал, — ответил я Онисиму.
— Ну и?
— Всё равно всех принять придётся, — сказал я и пояснил:
— Лишним ртам в крове отказать — это всё равно что прогнать. А кого мы прогоним в зиму-то? Носыря? Так он и до леса не дойдёт. Обезноженного мужика? У него сил встать не достаёт, выносить придётся. Али беременную бабу с детишками в лес погоним?