Они уселись без спроса, и Онисим, войдя в избу, открыл было рот сказать, что это его лавка и лапник, но баба заговорила раньше него:
— Не уйдём отсель, так и знай. У них ноги мокрые с утра, как по снегу шли, а потом на ваш крутец лезли. Анютка третий день кашляет, а Микитка вчерась по колено в воду ушёл, онучи до сих пор до конца не высохли. Допрежь ночевали у костра, а муж мой, их отец, в лесу за Спудницей лежит, под ёлкой. Коли есть у тебя сердце, хромой, то посиди на другом месте.
Онисим закрыл рот и с растерянным видом уселся на мою лежанку.
Дед Носырь, которого в избу внесли на плечах, сидел у самого шестка, где тепла было больше всех. Очутившись возле печи, он первым делом повернулся к ней, снял шапку и обратился, выговаривая прямиком в горящий очаг:
— Здорово, матушка. Дымишь? Ну дыми. Я четыре дня на парне ехал, а ты здеся стоишь. Тебе хорошо.
Он разговаривал с печью, как с человеком. Я удивлённо посмотрел на него. Насколько я помнил, в Щучьей Заводи дед Носырь с печами не общался. При мне по крайней мере. Видать, старик был не в себе или шутил, но я так и не разобрал.
Мужик, который до того еле шёл, теперь сидел на моей лежанке рядом с Онисимом, вытянув ноги в размотанных онучах к печи. Он не переставал говорить с того часа, как сел. Говорил без злобы.
— Печка у вас… Леший её клал, — сказал он. — В неё дуть надо, а не топить. Дым-то весь сюда, в морду, пёс его ешь… И понизу не греет, а с боку жарит. И лежанки четыре на тринадцать душ, чтоб им. И ложки. Котелок-то у вас один, а ложек четыре. Что, по очереди хлебаете? А ложки-то нужны. Дай мне нож да чурок липовых, я тебе к утру нарежу ложек. Я умею. У меня, ляд его возьми, из всего умения теперь только сидеть да ложки резать и осталось.
Женщины быстро приготовили горячее варево в горшке, который беглецы принесли с собой. Своих припасов у них было немного, а потому Улеб выделил им часть из наших запасов.
— На всех готовьте, — велел он. Ни я, ни Федька с Онисимом спорить не стали.
Пришлым мужикам и нам роздали деревянные миски, а остальные черпали из горшка, установленного на лавке между Онисимовой и моей лежанками. В горшке была толчёная в ступе крупа с рыбой.
Шрамолицый мужик сел у самой задней стены, спиной к брёвнам, и оттуда видел всю избу, вход в неё и всех, кто находился внутри. Ел он, держа миску в руках, так и не сняв своего обрезанного по подолу тулупа.
За разговором я узнал, откуда они. Баба с животом и двумя детишками была родом с Выселок, но шли они, оказывается, аж от самого Заполья.
— Тиун с Пусей Налимом её мужу там вздохнуть не давал, — пояснил мне дед Носырь. — За недоимку в холопы решил забрать, вот оне в бега и пустились. Да только, вишь, как вышло. Сам-то помер, а детишки дошли.
Оттуда же пришёл и худой мужик с топором, а остролицая баба с девочкой оказались его женой и дочерью. Его имя я узнал, услышав, как женщина обратилась к нему:
— Ждан, подай ей ложку.
Про себя же Носырь рассказал, что в Щучьей Заводи ему места теперь нет. Степан выпроводил деда со своего двора, а староста Пахом не принял его.