Улеб стоял у бывшего въезда, там, где начинался спуск по взвозу к подножию холма. Жавшаяся к его ноге собака коротко взлаивала, то и дело оглядываясь на своего хозяина. Он потрепал её рукой по голове, и она умолкла.
— Кто это? — спросил я Улеба, показав рукой на людей, гуськом пересекавших скованную льдом реку.
— Не знаю, — ответил он. — Поглядим.
На наш берег цепочка бредущих по льду Клязьмы людей выходила по одному, и я считал издали по головам, не глядя, чьи они: один, второй, третий; двое маленьких; ещё один; ещё двое; один, странный, слишком высокий; и последний, далеко позади всех. Когда они подошли чуть ближе, то «высокий» оказался двумя разными людьми — один нёс на закорках другого. Всего я насчитал десять человек.
— Не похоже, чтоб это был Лепета Косой со своими прихвостнями, — заметил подошедший сзади Онисим, поправляя висевший на поясе топор.
Незнакомцы сгрудились на берегу, поджидая отставших, а потом двинулись к подножию холма, к месту, откуда наверх поднимался взвоз.
Примерно с середины подъёма мне стали видны их лица. Впереди всех шёл мужик с курчавой бородой, широкоплечий и поджарый, в коротком тулупе без пояса и с заплечным мешком. На левой щеке у него темнел рубец от виска до челюсти. По этой примете я смог бы отличить его из толпы других людей. Он шёл вразвалку и глядел вверх, на нас.
Дальше шёл худой, высокий мужик, с топором за поясом и котомкой на спине. Этот глядел вверх, на Улеба. Он и шагал ровно, твёрдо ступая ногами, обутыми в обмотанные рогожей лапти.
Следом за ним семенили баба с узлом и державшая её за руку девочка лет восьми. Женщина была маленькая, острая лицом. Девочка смотрела под ноги и ни разу не подняла головы, пока шла.
Дальше поднималась ещё одна баба с детьми. Я не сразу понял, отчего эта женщина идёт так тяжело, а потом догадался: она была с животом, большим, а потому шла, чуть откинувшись назад. За её подол цеплялась совсем маленькая девчушка, а сбоку шёл мальчишка лет десяти, который всё время оглядывался по сторонам.
За ними поднимались те двое, которых я издали принял за одного высокого человека. Парень, лет шестнадцати, нёс на плечах старика — тот сидел у него на закорках и держался, обхватив его руками за лоб и шею. Парень нёс деда, словно мешок, который нельзя опустить и поставить. Руки у него были спрятаны в рукава по самые кулаки, и держал он старика под колени рукавами.
И последний, далеко за всеми, шёл так, будто ему было больно переставлять ноги. Он ставил их широко и не гнул, и с каждым шагом чуть отставал от впередиидущих.
— Кто они, Иван? — спросил у меня Федька. — Ты их знаешь? Это к нам?
— Не знаю, — ответил я, не отводя взгляда от шрама на лице идущего впереди всех мужика.
Улеб снял руку с собачьей головы и пошёл вниз, навстречу, медленно, опираясь на рогатину. Я шагнул было за ним, но он, не оборачиваясь, велел:
— Стойте тут.
Я послушно замер на месте.
Они остановились шагах в десяти внизу от прохода и стояли цепочкой на взвозе, пересекавшем наискось крутой склон холма. Шрамолицый встал впереди всех, чуть повернувшись боком к Улебу, будто готовился уйти в сторону от возможного удара.