К реке я больше не ходил. Смотреть там стало не на что.
— Опечек, — сказал мне Онисим. — Горн на опечке. Ты запомни, как это называется, чтоб я потом понимал, коли мы о железе говорить будем.
Ставил он его за избой, на склоне, в месте, про которое Улеб сказал «тут ветер гуляет». И верно, здесь от реки снизу тянуло вдоль склона и в основном ровно, без порывов. Сперва Онисим выложил из камней, взятых на печище, нечто короба в пояс высотой и в два локтя поперёк, а затем набил его землёй с глиной. Работал сидя, подогнув под себя левую ногу. Камень и прочее ему подавал Федька.
Наверху короба Онисим вылепил из глины гнездо под уголь шириной в локоть. С одной стороны сделал стенку повыше, а с другой вывел пологий край, к ветру. Глину он брал ту самую, со стен старой ямы, которую Федька носил в котелке. Разглаживал ладонями.
— Для чего у тебя одна стенка пологая? — спросил я.
— А ты для чего? — Он не поднял головы. — Пришёл и стоишь. Для чего?
Я не ответил.
Мехи он делал два дня. Улеб отдал ему добытые им ранее шкурки — восемь заячьих и три лисьих. Принёс и положил у «короба» без слов.
— Лисьи не надо, — сказал ему Онисим, перебирая шкурки. — Лисья тонкая, прохудится быстро. Заячьи давай. Эту — нет, дыра. Эту. Эту.
Он отложил в сторону все лисьи и одну заячью шкурки, а остальные разрезал и сшил жилой, зверем внутрь, в мешок с горлом.
Раму из двух жердей с перекладиной Онисим вязал сам, Федька лишь поддерживал. Мешок к раме привязал так, что при разводе жердей тот раскрывался, а при сведении «выдыхал» в горло. Горло меха он вставил в сопло — глиняную трубку в палец толщиной, которую слепил на палке, снял и обжёг в костре за ночь. Первое лопнуло, второе держало.
— Три части, — сказал он, когда мешок первый раз выдохнул. — Опечек, сопло, мехи. Уголь — это четвёртая, а его нет.
Уголь Онисим выгребал из костра, разведённого возле избы, ссыпал в туесок и носил к горну. Выходило мало, и был он мелкий, полусгоревший. К третьему дню в гнезде лежало угля на три полные пригоршни.
Первое, что он положил в горн, был обрезок плоского железа, который остался от скоб, длиной с ладонь. Федька качал мехи, сопло шипело, а уголь перед ним краснел с краю и гас, краснел и гас. Онисим левой рукой подгребал его к соплу, а правой прижимал раму к земле, чтоб не ходила.
— Ты тут зачем? — спросил он меня, не оборачиваясь. — Ты качать не будешь, у тебя рука не та. Ковать не будешь. Смотреть? Так смотри оттуда. Иди.
Я отступил на три шага и улыбнулся, вспомнив, как Стожар точно таким же голосом прогонял всех лишних, чтобы не путались под ногами.
Железо в углях сначала не менялось. Наконец его край стал тёмным, а потом тёмно-красным — таким же, каким было в костре, когда Онисим ковал скобы. Постепенно красный цвет набирал силу, приобретая более яркий и светлый оттенок.
Онисим довольно хмыкнул. Он молчал и подгребал уголь, а Федька продолжал качать.
Свой замысел про настоящую кузню я озвучил Онисиму, когда тот сидел у горна и ждал, пока возьмётся новая партия угля, которую я частью нажёг на костре, а частью насобирал по пепелищу.