За нами шла полоса следов, которую видно было бы и с неба, если бы кто-то глядел оттуда. Я заметил её на первой версте и увидел, что стараюсь: обхожу мох, ступаю на камень, ветку кладу назад. Обходил я один. Двое других шли, как могли, и полоса от моих стараний не делалась уже.
Я перестал обходить. Ежели след всё равно остаётся, то незачем делать лишние телодвижения и понапрасну тратить силы. Беречь надо время, а это тут делалось одним способом — идти быстрее.
Быстрее выходило до второго ручья. Второй ручей впадал в наш справа, и берег у него был крутой, в рост человека, глинистый, по которому лежали корни, мокрые и голые.
Онисим спустился к нему первым. На одном из корней здоровая нога у него ушла вбок.
Падал он молча. Успел повернуться, и повернулся так, что топор, который он держал в левой руке, пошёл вверх и в сторону, на глину, а сам он пошёл вниз всем правым боком, на самострел, и самострел оказался между ним и корнем.
Треснуло сухо и коротко. Так трещит доска, когда её ломают о колено.
Я был от него в трёх шагах и не успел ничего сделать.
Онисим лежал на боку, лицом к глине. Первое, что он сделал, — дотянулся рукой до топора, нащупал топорище и бечеву на лезвии и подержал их в кулаке. Потом убрал руку и сел.
Самострел он вытянул из-под себя за приклад. Ложе у него было расколото вдоль, от желоба до самого низа, и обе половины держались на одной тетиве.
— Самострел сломался, а не я, — сказал он снизу, не поднимая головы. — Дай руку, чего смотришь.
Я подал. Онисим поднялся на здоровую ногу и за мою руку, а больную вытянул из глины сам, и на ноги встал прежде, чем я его отпустил.
Топор он поднял с глины, обтёр топорище рукавом и сунул в петлю на поясе. Правой рукой он при этом действовал так, будто в ней у него было что-то, чего нельзя стряхнуть. Я это увидел, но не спросил.
— Стрелять из него теперь как? — спросил я, кивая на самострел.
— А никак. Ложе — одно дерево да желоб.
Тетиву Онисим снял и намотал на кулак, а обе половины ложа с луком связал бечевой и закрепил на коробе.
Это была первая вещь, которую мы потеряли на второй день нашего пути. При этом стрелять из самострела нам ещё не пришлось ни разу. Глядеть надо было под ноги.
Про короб я подумал на подъёме от этого ручья, и подумал ясно: сними я короб, нам было бы легче. Легче, но не быстрее. К сожалению, увечную ногу заменить было нельзя. Больше я к этому не возвращался и ему про это не сказал: он мне вчера уже ответил, что бросать, и другого ответа у него не было.
— Пойду погляжу, — сказал Федька. — Я один, я налегке, я быстро.
Сказал он это раньше, чем я успел договорить, чего хочу, и хотел я того же самого. Мне надо было знать, сколько их и как они идут, и знать это надо было сейчас, покуда между нами и ними лежала целая утренняя дорога. Сам я пойти не мог: короб был на мне, а дорога к реке — на Онисиме, и без меня посередине их двое не ходили бы. Онисим не мог тем более. Оставался Федька, и он это посчитал раньше меня.
Сидели мы у воды, где ручей перегораживало упавшее дерево, и вода стояла за ним тихо и глубоко. Полдень я взял по свету: солнца не было, но серое над головой стало светлее, чем было утром, и светлее ему уже не стать.