— До ручья, где мы утром спускались, — сказал я. — Того, с глиной. Дальше не ходи ни за чем. Они от нас в полудне, коли идут, как шли по колее, и к тому ручью подойдут к этому же часу. Увидишь их — не стой, не считай, сколько на них заплат. Считай их самих и иди назад. Не увидишь — тоже назад, от ручья, и не дальше. Мешок оставь.
— Оставлю. Рогатину тоже, она мне об сучья стучит. Я так тише пройду, без ничего. — Он поглядел на Онисима. — Ты не думай, я не заблужусь. Там наша полоса, по ней слепой пройдёт. А коли они меня увидят? Я побегу, они с рогатинами не побегут.
— Беги, — сказал Онисим. — Только не сюда. Кругом беги и с другой стороны выходи, чтоб им на нас не показать. Понял, нет?
— Понял. Кругом.
Федька положил рогатину на мешок и ушёл вверх по ручью так, как мы шли вниз, и его не стало слышно раньше, чем не стало видно. Без рогатины и без мешка он шёл через валежник так, будто его не было у него под ногой.
Дальше надо было ждать, и это делать я умею хуже всего. Время себе я взял сразу: до утреннего ручья ему час, с его ногами и налегке, и назад час, и ещё сколько-то, если он их увидит и станет глядеть, а глядеть он станет. Ежели те двое идут по следам, как шли по колее, Федька увидит их у ручья с бугра, где ручей делает колено. Ежели их там нет — они либо ближе, чем я считал, либо пошли к броду колеёй, и второе хуже, и про второе я вчера уже сказал, что не знаю.
Мерил я по тени. Тени не было. Тогда я взял ель на том берегу и щель в валежнике, через которую видно было воду, и положил себе: покуда светлое пятно на воде не уйдёт под корень, Федька должен вернуться.
Сидеть я не сидел. Я взял мешок и перевязал лямки, потому что правая за утро вытянулась и он съезжал влево, на бок. Я взял у Онисима брусок и подточил свой нож. Правил дольше, чем было надо. Потом сел напротив Онисима и поглядел на его ногу.
Тот это заметил.
— Гляди, коли охота, — сказал он. — Что ты в ней высмотришь, чего я сам не знаю? Тебе с того ни шагу не прибавится. Гляди на воду: с неё хоть будет толк.
— Мне надо знать, сколько в тебе завтра ходу. По ручью этого не видно.
Я поглядел на воду. Пятно на ней сдвинулось на ладонь. Онисим сидел, вытянув ногу, и растирал её обеими руками от колена вниз, и правой рукой растирал слабее, чем левой, и на это я тоже поглядел и тоже смолчал.
Федька вернулся, когда пятно не дошло до корня и до половины. Я услышал его раньше, чем увидел: он шёл вниз по ручью не таясь, шумно, как ходят домой, и вышел к нам с той стороны, откуда мы его не ждали, сверху, через валежник.
— Двое, — сказал он, не дойдя до нас трёх шагов. — С рогатинами. Пеши идут. Я с бугра глядел — они у ручья стояли, где Онисим упал. Там наши следы на глине все, они на неё глядели. Я думал, углядят чего, а они не углядели, они про своё. Двое.
Он дошёл, сел на корточки и тяжко дышал после бега.
— Один большой, в кожухе, с большой рогатиной, а второй маленький, в свите, и у него две поменьше. Навроде сулиц. Большой на глине сел и онучу снял, отжал и воду из лаптя вылил. А маленький стоял с двумя и ждал, и большой ему сказал чего-то, а тот ему ответил, а большой встал и замахнулся на него, рукой замахнулся, вот так, и опять сел. И они долго так меж собой ругались. Большого признал — это Лихарь. У него в ухе серьга, медная, а издаля как золотая, она и блеснула, как он шапку сдвинул. А маленький — Сёмка-возчик, который у Лепеты Косого возком правит.