Про сено я не подумал вовсе, и это было хуже, чем про дорогу. Про наш нынешний путь я мог бы додумать сам. Про сено я, должно быть, не додумал бы никогда: я считал коня как ноги, а конь — это ещё и рот, и рот больше моего впятеро.
Ноги у меня к этому часу были такие, какими были весь день: мокрые до колена и во мху по щиколотку на каждом шагу. Я это чувствовал и лёжа. Мох, валежник, ручьи, и всё это — покуда сухо. Через месяц тут ляжет снег, и ляжет он на этот же мох и на этот же валежник, и в снегу по пояс человек с коробом не пройдёт версты, а с хромым и версты не начнёт.
— Зимой тут без лыж не пройти, — сказал я. — Ни к реке, ни от реки. Никуда.
Он не ответил сразу, и я подумал, что он уснул. Он не уснул.
— Не пройти. Лыжи — это доска и ремень. Доску гнут с пару, в колоде, а колоду ещё вытесать. Дерево кругом. Ремня нет, и кожи на ремень нет.
— Ремень с коня сниму.
Он на это не сказал ничего. Спорить про лыжи было не о чем, и он не спорил, и я это отметил: за весь день он первый раз согласился со мной раньше, чем я успел досказать.
Спать я не мог, и на этот раз холод был при чём. Я лежал боком к коробу и слушал, как дышат те двое, и Онисим дышал часто, а Федька ровно, спящим дыханием, первый раз за две ночи.
Про коня я подумал ещё раз, последний, уже не считая, и на этом месте в коробе шевельнулось.
Не стукнуло и не заскреблось. Внутри, у самой стенки, к которой я лежал, что-то переложилось с места на место, один раз, как переворачивается спящий, и снова стало тихо.
Я не пошевелился. Я лежал и ждал, и дальше не было ничего до самого света. С коробом я третий день нёс больше, чем понимал.
Реку я услышал раньше, чем увидел, и услышал не сразу: сперва это был шум, который я принял за ветер в вершинах, а ветра не было. Шёл он снизу и слева, ровный, без перерыва, и чем ниже мы спускались по ручью, тем меньше в нём было от ветра.
Утро стояло в тумане. Он лежал понизу, по ручью, и в нём Онисим в пяти шагах впереди был серый и без ног, а Федька позади меня — голос без человека.
Шли мы медленно и по воде. Ручей тут разлился вширь, и берега у него не стало, а Онисим шёл прямо по руслу, потому что на песке в воде он видел, куда ставит ногу, а во мху не видел.
К полудню туман поднялся, и шум стал таким, что Федька, шедший сзади, что-то сказал, и я не разобрал что, и он повторил громче, и я опять не разобрал. К вечеру ели кончились, и ручей упал с уступа вниз, и внизу была река.
Она была не такая, какой я видел её с деревни. Там она шла ровно, тёмная и гладкая, и по ней ходили на Выселки лодкой. Здесь она была бурая, как вода в колее после дождя, вся в пене по кромке, и шла быстро и высоко, выше берега: ивы у самой воды стояли в ней по пояс, и течение гнуло их вниз, и они держались.
По воде несло ветки, и целый куст с корнем, и куст кружило. Шум стоял такой, что говорить надо было в ухо.
Онисим сел на уступе, прямо на камень, и поглядел вниз по течению, потом вверх, и сказал мне в ухо:
— Выше вышли. Брод ниже, за поворотом, где дорога к воде выходит. Берегом туда не дойти: ивняк в воде до самого поворота, а что за ивняком, я не знаю. Отец говорил, там яма, и туда не ходят.