— Я ручей за дорогу взял. Думал, он к Волчьему Броду выведет, раз к реке.
— Ручей к Клязьме выводит. К броду выводит дорога.
Так оно и было. Он сказал вчера: под уклон, Клязьма слева, ручьи туда текут, — и я взял ручей как дорогу, а дорога должна была вывести к броду, потому что брод — это где дорога выходит к воде. Ручей ничего мне не был должен. Он вывел туда, куда тёк, а тёк он в реку выше поворота, и то, что брод ниже, я мог бы спросить у Онисима вчера и не спросил, потому что мне это в голову не пришло: я вёл к воде, и к воде вывел.
Время я посчитал неверно: к воде мы вышли к вечеру третьего дня, на день позже, чем я клал. Место я посчитал неверно тоже, и что мне это будет стоить, покуда было не видно.
Я спустился к воде один и стоял у самой кромки, и глядел на неё так, как глядел бы на чужой воз, за который надо дать цену.
Цвет: бурый посередине, и там она шла горбом, быстрее всего, и по горбу несло. Ближе к нашему берегу светлее, и там мельче, и было видно, как вода рвётся о камни, которых не видно.
Выше по течению, у самого поворота, поперёк реки лежала полоса, где вода морщилась вся сразу, от берега до берега, ровной грядой, и на гряде стояла пена. Камни. Много и близко друг к другу. Что под пеной, отсюда было не видать, и никто мне про это не сказал бы, потому что никто здесь не переходил.
Ниже, где брод, реку было видно тоже: Клязьма там раздавалась вширь, и гладь у неё была ровнее, и на том берегу белел песок. Там к реке выходила дорога, и туда я долго не глядел.
Про то, чтобы идти в воду сейчас, я не думал и вслух не сказал, и сказать пришлось Онисиму: он, должно быть, решил, что я думаю.
— В темноте не полезем, — сказал он мне в ухо. — Ночью она тебя понесёт до брода и там выложит, Косому под ноги. Утром. И утром мне в ней не сладить, ты это себе посчитай нынче.
— Утром. Ночевать здесь.
Он кивнул и больше ничего не спросил. Место под ночёвку выбрал он: под уступом, где ручей падал, и где от шума воды не слышно было бы и коня, и где нас с брода закрывал ивняк. Костра и на этот раз не разводили, и на этот раз про него не сказал никто.
Первым преследователей увидел Федька, потому что глядел он всё время туда — вниз, на брод. Он не закричал, а положил мне здоровую руку на плечо, как позавчера на рассвете, и повернул меня в нужную сторону.
Внизу, у поворота, где к воде выходила дорога и где белел на той стороне песок, на нашем берегу стояли трое. Стояли они на открытом, на самом спуске, и в вечернем свете их было видно так, как видно людей на другом конце поля: кто как стоит, и только.
Двое стояли с рогатинами. Третий стоял без рогатины и чуть впереди, и в руке у него была палка, и стоял он, опершись на неё.
Я узнал его — Лепета Косой.
Пришёл он сюда по дороге. И тоже был пешим.
Тиун не кричал и не махал. Он стоял и глядел на воду, потом повернул голову и стал глядеть вверх по течению, на наш берег, и глядел долго, и я не знал, видит ли он нас в ивняке.
Потом он что-то сказал тем двоим, не оборачиваясь, и большой с рогатиной на плече пошёл от него вверх по берегу, в нашу сторону, прошёл сотню шагов, упёрся в ивняк, стоявший в воде, и стал, а маленького он послал вниз, на песок у самой воды. Сам он не пошёл никуда. Он поставил их и остался стоять, где стоял, опершись на палку, лицом к реке.