Глава 1. Дорога
Дорога сворачивала в лес. С правой стороны к ней подступала чаща ельника. Шли мы по краю, вдоль стены высоких деревьев, подступавших к самой обочине.
На следующем повороте заросшая колея уходила под деревья. Это было последнее место, откуда просматривался обратный путь до большой дороги, по которой ездят на Выселки и дальше.
Здесь я, слышавший предупреждение Федьки, обернулся в первый раз.
По дороге шли двое. Пешие. Они были ещё далеко, у самой сосны, и шли они за нами. Ровно, не торопясь, как идут гончие, которые встали на след за дичью.
Больше отсюда не было видно ничего. Стоять и додумывать, кто это и зачем, я не стал.
Идущий последним Федька остановился рядом и глядел туда же.
— Двое, — сказал он. — Я их ещё с первого поворота увидел. Думал — мужики с Выселок, но эти по дороге с развилки на Заполье шли. А может, они вообще со Спудницы на неё вышли. Тогда это…
Он не договорил, но мы все трое дружно подумали об одном и том же — Лепета Косой!
— Пешие, и то ладно, — сказал Онисим, не оборачиваясь. — А тебе легче с того, что ты их сосчитал?
— Двое — всё ж не пятеро и не десяток, — отозвался я и пошёл за ним под сень деревьев, нависавших над дорогой.
Колея тут шла, как шла и прежде — две узкие канавки, в которых блестела вода, а между ними гребень, на котором трава ниже.
Онисим шёл по гребню между двумя колеями. Ставил он ногу так, как я видел с вечера: правую вперёд всем телом, левую к ней, и опять правую. Хромал он всем телом, от макушки до пятки, и всякий шаг у него начинался с плеча.
Федька шёл последним, с рогатиной в правой руке, и заплечный мешок висел у него на здоровом плече. Левая рука, всё ещё подвязанная на полотенце, лежала у него поперёк груди, и он держал её так, будто она чужая.
Так мы шли.
Через час некогда наезженная здесь колея стала чуть шире и не такой глубокой. Вода в узких лужицах стала более мутной на вид.
Ещё через час пути гребень между следами колеи сошёл на нет. Дорога была усеяна жёлтыми листьями, под которыми оказалась грязь, чёрная и вязкая. Мои лапти вязнули в ней пяткой и выходили с трудом. Шагая по палой листве, я пожалел, что не переобулся в кожаные постолы, решив поберечь их.
Онисим на грязи пошёл иначе: короче, и ногу теперь опускал, будто щупал ею дно, и всякий раз проверял, держит ли.
Я шёл за ним. По его напряжённой спине было видно, чего ему это стоит. Расстояние между ним и мной не менялось.
Онисим сам осознавал свою слабость и сказал об этом первым, так что никто из нас не опередил его.
— Только не говори, что я тебя с Федькой задерживаю, — обратился он ко мне. — Молчишь, Ивашка? И молчи, я сам скажу… Да, задерживаю. Но всё равно вдвое иду против тебя. Небось уже всё наперёд сосчитал?
Я кивнул. Действительно всё рассчитал. До Волчьего Брода отсюда было приблизительно два дня ходу. Это я знал от Мусьяны и от Вяхиря. И та и другой, не сговариваясь, указали одинаковое расстояние. Правда, они определяли его по себе, здоровыми ногами и по сухой поре. Распутица и хромота Онисима удваивали этот путь. Выходило четыре дня, а не два. Я догадывался об этом заранее.