Но всё же дорогу проложили не для того, чтобы по ней не ездить. Это я видел ногами. Колею накатали возами, и возов было много: канавки под осинником стояли глубокие, в полторы-две ладони, и на дне у них лежала старая щепа, чёрная, как земля.
— Федька у раздвоенной сосны сказал: с той поры не ездили. С какой поры-то?
— С той… — Онисим не обернулся. — Мне тогда четырнадцатый год шёл. У нас про то при своих говорили вполголоса, а при чужих и вовсе молчали.
Дальше через второй ручей лежали мостки, сгнившие до склизкой черноты, и мы обошли их по воде. Онисим сошёл в воду первым, здоровой ногой, и стоял в ней по щиколотку, покуда не проверил, что дно держит.
— Мешок давай, — велел он Федьке. — С мешком на одном плече ты оступишься и поскользнёшься.
— Сам я.
— Давай, говорю.
Федька подал ему рогатину, а потом и руку, потому что с мешком на одном плече ему было не удержаться, и Онисим перевёл его за запястье, крепко, и на середине не дал ему поглядеть под ноги.
— Холодная, — сказал Федька на том берегу, и больше про воду не сказал ничего.
Я перешёл последним, с коробом, и вода была такая, что ноги в ней от холода перестали быть моими на первом же шаге.
Мостки были дубовые. Клали не на день. Кто клал, куда ездил и с какой поры перестал — про это здесь не говорили, и оттого не знали, и, должно быть, так это и было устроено: не говорить, покуда не забудется. Я это отметил и отложил. Спрашивать больше было не у кого.
Темнеть стало раньше, чем я ждал. Ждал я по деревне, где небо открыто до самой реки. Тут над колеёй стояли ели, и под ними стемнело за час до того, как стемнело бы в поле. Я это увидел по тому, как Онисим стал ставить ногу: не глядя. Это был тот самый час, который я себе назначил на ночлег, и он пришёл раньше меня.
Яму под костёр нашёл Федька, и нашёл верно, а я бы её прошёл.
— Тут, тут, — сказал он, когда я подошёл. — Я нашёл. Под корнем сухо, я рукой щупал. И с дороги не видать. Я ходил, глядел, два раза ходил — не видать. И тянет отсюда в другую сторону. Здесь стать надо.
Шагах в тридцати от дороги, вправо, лежала выворотнем старая ель, и корни у неё стояли стеной, с землёй и камнями, выше моего роста, а под корнями была яма, сухая, с той стороны, куда упало дерево. От дороги её загораживал сам корень. Огня отсюда было бы не видно ниоткуда, если бы кто-то шёл по нашему следу ночью.
Дым — другое дело. В безветрие он идёт вверх, и его видно днём с любого места, откуда видно небо. Оттого я и сказал: костёр нужен малый, и сухой, и ели не класть. Онисим прибавил к этому одно: сушняк брать с ёлки, с нижних веток, потому что они сухие и не дымят, а сырое не класть вовсе.
Федька пошёл за сушняком один. Рогатину оставил, а ломал он его одной рукой, прижав ветку к колену, и носил под мышкой. Помочь ему я не предложил, потому что он не просил. Первую охапку он принёс из-под осины, и Онисим взял из неё одну ветку, согнул, и ветка не хрустнула.
— Сырое. Брось.
— А я думал, осина сухая, — сказал Федька. — Она ж лёгкая. Лёгкая, а не сухая, да? У нас её в печь не клали, от неё одна вонь.