Я вернулся к лежащим на земле брёвнам и топор больше не брал.
Онисим пришёл от костра и посмотрел на переруб.
— Кто рубил?
— Я.
— Оно и видно, — хмыкнул он. — Лучше носи да бревно держи. Больше толку.
К вечеру третьего дня венцов стояло шесть: два прежних, ещё два из старых брёвен и два из осины. Улеб обошёл сруб, потрогал углы и сел у костра первым.
— Не там, — проговорил Улеб.
Он сказал мне это через плечо, глядя на доску, которую я держал, развернув к огню. Это была плаха из ямы, которую я достал и очистил, а теперь рисовал на ней углём план городища. Размечал его таким, каким я его помнил: изба, за ней клеть, слева хлев, кузня за оврагом, где Улеб и сказал, дорога сверху взвозом. Я рисовал, пока варилась рыба. Для себя, чтобы увидеть это разом. Улеб увидел это, потому что я повернул её к свету.
— Что не там? — спросил я.
— Хлев. — Он показал пальцем мимо доски, в темноту, туда, где за печищами шла канавка. — Вон там.
— Он тут стоял. — Я показал углём. — При избе. Я помню, как туда гоняли корову по утрам и как она в воротах застревала боком. Мне видно было. Я на крыльце сидел.
Улеб не стал возражать. Он встал, взял из костра головню и пошёл в темноту. Я пошёл за ним, потому что иначе выходило, что я спорю с ним сидя.
Мы прошли мимо третьего в ряду печища, мимо угла клети, мимо канавки, которую Онисим в первый день назвал стоком. Улеб остановился у того двора, где не было избы, один хлев. Головня осветила венец, длинный и низкий, и жёлоб в нём, выбитый посередине.
— Хлев, — сказал он. — Здесь стоял.
— А там, где я нарисовал? Там что стояло?
— Ничего. Двор.
Я стоял с доской и смотрел на жёлоб. Корову гоняли сюда: это было дальше от избы, чем я помнил. Но, с другой стороны, крыльца, с которого мне было видно, здесь быть не могло, потому что изба глядела сюда глухой стеной.
Я помнил это ясно, и моё представление было неверно. Я видел этот двор мальчишкой, потому-то запомнил корову и крыльцо, а самого двора не запомнил.
Улеб ждал с головнёй и светил, пока я не стёр знак хлева с доски рукавом и не нарисовал его там, где был жёлоб.
У костра Онисим поглядел на доску, на нас, на рыбу, которая сварилась без нас.
— Нарисовали, — сказал он. — А печь кто класть будет?
— Завтра.
— Завтра ты со своей доской по гари пойдёшь. Я тебя знаю. Ты теперь каждое печище обойдёшь и спросишь его, где оно стояло.
Онисим оказался прав. Назавтра я так и сделал. До полудня я ходил с доской и углём от печища к печищу, и Улеб, когда я спрашивал, называл: изба, клеть, клеть, хлев, поварня. Один раз он сказал «не знаю» — про угол кладки за третьим печищем, но я не переспросил и пошёл дальше. До края, выходившего в сторону реки, я не дошёл: кузню я к тому часу уже отметил на доске за оврагом, там, где Улеб указал мне ранее, и спрашивать про некогда стоявший на том месте двор, про который и так знал, я не стал. К полудню холм на доске у меня был план прежнего града. Такой, каким он был при отце. И я знал его лучше, чем помнил.
Камни для будущей печи в это утро носили Улеб с Федькой, без меня, а потому завершили её на день позже, чем я до того рассчитывал.