Я ходил вдоль венцов и думал о том, что новый сруб нам не поднять. Годные на постройку деревья росли у подножия холма. Таскать оттуда каждое бревно наверх — это день работы для всех четверых, а до первого снега оставалось не так уж и долго.
Оставалось одно, что я сказал это вслух, чтобы оно перестало.
— Отыщем все наиболее уцелевшие брёвна и будем ставить их на старые венцы, — сказал я. — На эти. Одну избу, на всех. Новые от земли нам до снега не поднять, а эти стоят.
Улеб перехватил топор обухом вперёд, подошёл к нижнему венцу и пошёл вдоль него, стуча. Стук был ровный, деревянный, но на четвёртом бревне он изменился.
Улеб остановился, стукнул ещё раз, потом достал нож и всадил его в торец. Нож вошёл на палец. Он выдернул, всадил рядом, и опять на палец.
— Это нет, — сказал он и стукнул ещё раз, чтобы я слышал.
— Почему?
— Глухое.
Я подошёл и стукнул сам. Стук как стук; я бы это бревно оставил с лёгким сердцем, потому что снаружи оно было целое и выглядело как соседнее.
Улеб ждал. Я стукнул по соседнему и потом опять по этому бревну. Во второй раз мне показалось, что разница есть, а может, показалось потому, что он сказал.
— Твоё ухо, — сказал я ему. — Не моё.
Из четырёх венцов он оставил два, нижних, дубовых. Верхние два мы скатили: брёвна одного звучали глухо, а в другом они треснули насквозь. Онисим подошёл, поглядел на них и сказал, что эти брёвна годны лишь на дрова.
— Если по гари пройтись, то с десяток подходящих брёвен отыскать можно, — задумчиво проговорил он. — Но их не хватит.
— Сосны есть, — сказал Улеб. — За дорогой.
— Тащить оттуда — это на одно бревно целый день придётся затратить, — ответил я. — Сами считайте. Чтоб поднять стенку хоть на десять венцов, надо четыре десятка брёвен, а это на целый месяц работы.
— Чего предлагаешь? — спросил Онисим.
— Там, за валом, большие осины растут. — Я показал в сторону вала, за которым внизу, у подножия холма, находилась общая могила. — Там ближе. И таскать по ровному.
— Осина, — скривился Улеб. Сказал он это так, как говорят про падаль.
— Из осины жилья не строят, — сказал Онисим от венцов. — В осине жить — что в сырой яме.
— Мамка говорила, худое дерево, — поддержал его Федька. — Почему так, не знаю. Худое, и всё.
Про осину я знал другое, из своей предыдущей жизни. Сухая, на дубовом низу, она простоит долго. От сырости лишь прочнее станет и на морозе не треснет, в отличие от сосны.
— Сами посудите, даже если нарубим сколь потребно, то до снега поднять их сюда не успеем, а осина рядом. Да и сучков у неё мало, легче шкурить будет.
Улеб долго глядел на меня. Наконец произнёс:
— Возможно, ты и прав, Волотич.
Сказал он это ровно, и лицо у него было такое, будто я велел ему спать на пороге чужой избы. Спорить со мной при парнях он не стал. Онисим плюнул и пожал плечами, а Федька посмотрел на верхушки осин, растущих за валом, как глядят на чужую собаку.
Горелую землю и прочее изнутри венцов выгребали до полудня, руками и пригодными для этого обломками палок и глиняных черепков. За три года она слежалась в плотный чёрный пласт. Под ним, в углу, где ранее стояла большая печь, оказалась яма — вход в подпол, забитый той же гарью.