Шрамолицый у задней стены с удивлением посмотрел на мыша, потом перевёл взгляд на меня, затем опять на мыша. Он смотрел всё время, пока тот ел.
Мужик с больными ногами застыл с ножом и бруском осины в руках — он строгал ложку, третью за день. Две готовые лежали перед ним на лавке. Он перестал ругаться и бурчать от неожиданности, и это был первый раз за день, когда он замолчал.
Носырь от шестка негромко сказал довольным голосом:
— А вот и хозяйский ключник явился.
Я так и не понял, откуда дед Носырь узнал, что мы некогда назвали Сивца «серым ключником».
Жена Ждана посмотрела на серого с крошкой, потом на Улеба, раздававшего хлеб, и сказала:
— А мышь-то здешняя умнее всех. К тому идёт, кто считает.
Сивец доел, умыл свою усатую мордочку передними лапками, повернулся и канул в щель, не оставив после себя даже малюсенькой крошки.
Больше никто ничего не сказал. Баба с животом больше не крестилась, но маленькую от себя не отпускала до ночи. Резавший ложки мужик поглядел на нож, на осиновую чурку в руках, но ругаться не стал, а тихонько забормотал себе под нос.
Ночью я проснулся, почуяв, что кто-то не спал.
Изба дышала: тринадцать человек, кто храпел, кто стонал во сне, Носырь у шестка бормотал что-то ровное. А у самой печи, на лапнике, сидела девочка лет восьми, обняв колени. Она смотрела на ту самую щель и не отводила глаз от неё.
Я не стал окликать её.