Улеб стоял перед ними и, глядя прямо в лица собравшихся, говорил им:
— Значит, так, люди добрые. Припасу у нас немного, а потому едим из одной посуды, все. Работать будет каждый, кто сможет и кому по силам. У кого работа тяжёлая или кто сделал больше — тому и ложка большая, и кусок соответствующий. Кто меньше делает — меньше и ест! Понятно?
И, не дожидаясь ответа на прозвучавший вопрос, сразу же продолжил свою речь.
— Учёт за всяким малый вести будет. — Он указал на меня. — Каждый вечер вслух объявлять. Кто в закрома без спросу полез — прочь прогоним! Хоть зима.
В его устах мои вчерашние слова звучали жёстче и весомее. Я услышал, как это звучит, и решил, что так оно правильнее.
Лишь одно Улеб сказал не по уговору. «Учёт за всяким малый вести будет, каждый вечер вслух объявлять» — сказал при них, повестив всем. Вчера я просил другого: я буду говорить тебе, а ты им. Он же назначил мне при людях то, чего я не просил. Зачем? Я так и не понял, а спрашивать при других было нельзя.
— Кто решил? — спросил шрамолицый.
— Я, — ответил ему Улеб.
Мужик посмотрел на него. Потом, на один вздох, не дольше, перевёл взгляд туда, где стоял я. Хмыкнул и поплотнее запахнул свой полушубок.
— Ну ладно, — усмехнулся шрамолицый. — Ты так ты.
Худой мужик с топором ждал, пока Улеб договорит, и после сказал:
— Есть вместе из одной посуды — ладно. Работать — ладно. Считать — пусть считает, кто умеет.
Его жена переспросила Улеба, не глядя на меня:
— А съестной припас считать кто будет? Ты?
— Тоже он.
Улеб повёл подбородком в мою сторону, и она посмотрела на меня, потом опять взглянула на него.
— Этот? Считать будет?
— Этот, — подтвердил Улеб.
— Слышала? — сказала она уже дочери, но так, что слышали все. — Ты запомни, кто у них счёт ведёт.
Никто больше не спрашивал. Спорить было не о чем: за земляным валом, опоясывавшим вершину холма, начиналась дорога, ведущая лишь в один конец. И все прекрасно понимали, в какой…
Худой мужик с топором первым пошёл к стене избы, где стояла наша лопата, единственная, деревянная, с обитым краем. Он взял её, оглядел, попробовал ногтем и повернулся к Улебу:
— Яму под припасы где копать?
Улеб показал рукой на склон за избой, ниже горна, где земля была суше. Мужик кивнул и пошёл туда. Следом за ним пошёл и парень, ничего не спросив.
Это был зримый ответ на все сказанные Улебом условия. И ответ согласный.
Вечером, когда сели ужинать, из ямы подпола неожиданно показался Сивец.
Прежде чем занять своё новое спальное место у стены, я положил маленькую хлебную крошку на щель между закрывавшими яму плахами. Я положил её, как клал каждый вечер, не думая, что при чужих людях может быть иначе.
Сивец вылез из-под плахи, при свете от печи, взял крошку и открыто сел с ней там же, у щели, спиной к остальной избе и стал есть.
В избе было четырнадцать человек и собака, лежавшая у порога, но тишина наступила такая, что было слышно, как мыш точит свою крошку.
Баба с животом широко перекрестилась и притянула маленькую к себе. Потом ещё раз осенила себя.
Девочка лет восьми, дочь Ждана, сидела у печи и не мигая смотрела на Сивца. Она не испугалась и не удивилась. Она смотрела так, будто уже видела это раньше, и я не мог понять, откуда.