Онисим опустил голову.
— Вот и выходит, что гнать некого. Или всех, или никого. А не принять тоже неповадно: нам зимой вчетвером тяжело придётся, и каждая пара рабочих рук на счету будет. Потому всех.
— Иван дело говорит, — неожиданно серьёзным голосом проговорил Федька. — Негоже малых в лес гнать.
— Ну ладно, — кивнул Онисим. — А как дальше жить будем? Я на полу спать не могу, сам знаешь, а с лежанки меня согнали.
— А дальше так: коли захотят с нами остаться, то свои условия им объявим. Еда да припасы общие. Всё, что есть, и всё, что добудут, — в одно место, в одни закрома.
— А у кого свой припас есть? — спросил Улеб. — Или добытое не отдаст?
— Тогда пусть скажет вслух, что не отдаёт. При всех. Это его дело. Но тогда к общему котлу пусть не суётся.
— Дальше, — кивнул он.
— У взрослых доля каждому по работе. Кто больше сделал, тому больше. Вести счёт буду я. Каждый вечер, при всех, вслух: кто что сделал и кому сколько. Ты же, Улеб, мои слова утвердить должен.
Он недоумённо поглядел на меня.
— Как я? Ты же Волотич, а не я, — сказал он. — Тебе и дело им ставить.
— Не я говорить должен, а ты, — возразил я и принялся объяснять:
— Я умею выгадать наперёд любое общее дело и счёт вести, но сказать о том они мне не дадут, ибо мне четырнадцать с половиной лет, а ты куда как старше и опытней меня. Тебя послушают, а меня нет.
Говоря это Улебу, я опять опирался на представления человека из двадцать первого века, не понимая, что совершаю очередную ошибку, которая могла нам дорого обойтись в будущем.
Он подумал и не стал мне возражать, решив, что, видно, так надо.
— И последнее, — произнёс я. — Если кто возьмёт из общего припаса без спросу — уходит. В тот же день.
— Зимой прогнать — это убить. Ты это сам сейчас говорил, — заметил Онисим.
— Знаю, но нам порядок нужен, а любой порядок на правиле да запрете держится, — заявил я, после чего немного неуверенным голосом добавил:
— А что делать с тем, кто без спроса лишнее взял, будем решать по делу. Мож, достаточно одной трёпки будет.
Закончив, я оглядел стоящих передо мной парней и Улеба.
— Коли так, то я согласен, — сказал Онисим.
— И я. Я тоже согласный, — закивал Федька.
— Ну, если ты так решил, Волотич, то так и быть посему, — сказал Улеб, намеренно назвав меня по родовому прозвищу. — Я бы, конечно, тебе посоветовал с каждого из них клятву взять и ряд заключить, но понимаю, что не ко времени. Тиун боярский теперь сюда обязательно заявится, и про то, что ты не просто Ивашка, а Иван Волотич, никому из ныне пришлых знать не надобно. Иначе бы ты мне права своего перед людьми стоять не отдал.
Он посмотрел на Онисима с Федькой, и те понятливо кивнули.
— Коли так, то баять более не о чем. Пошли спать, — сказал Улеб и пошёл к избе. Парни последовали за ним, а я чуть задержался.
Я стоял и думал о том, что Улеб сам нашёл объяснение всем моим решениям, а парни с ним согласились. Теперь оставалось, чтобы мои решения приняли те, кто пришёл к нам.
Утром Улеб собрал всех перед избой. Мужику, что не мог ходить, Федька и пришлый парень помогли выбраться наружу. Снег вокруг избы был вытоптан до земли, и от проёма к яме за избой, которую мы использовали в качестве нужника. Теперь к ней от избы шла тропа шириной в две ступни — за ночь по нужде туда сходили все.