Федька полез было выгребать её. Раскопал две ступени, но Улеб сказал «не трогай», и подпол так и остался ямой в углу, накрытой сверху двумя плахами от старой стены.
Сивец сидел на пороге всё утро и, когда мы катили мимо него бревно, отскочил в сторону, а затем вернулся обратно.
Затем до самого вечера мы ходили по бывшему пепелищу, пытаясь отыскать уцелевшие брёвна в других местах. К вечеру их набралось шесть штук. Ещё столько же оказались пригодными наполовину: требовалось лишь обрубить повреждённые пожаром концы. Попутно мы с Федькой собирали мох, пока Улеб с Онисимом выворачивали брёвна из прежних пазов.
С утра уложили два венца из собранных накануне на пепелище брёвен. Обрубки пошли на сторону, где располагался вход, который мы решили оставить на прежнем месте.
После полудня отправились рубить осины. Рубили Улеб и Онисим, а я с Федькой таскали их. Сначала до вала, а оттуда к месту постройки.
Первое готовое бревно из осины Улеб с Онисимом положили на старый венец ближе к вечеру, и оно зашло в пазы как влитое. Улеб прошёл вдоль него ладонью, от чашки до чашки, и отправился за другим, а Федька остался затыкать щели мхом.
— Держи, — сказал мне Онисим, кивнув на бревно, один конец которого лежал на старом венце. Я навалился на ствол, а Онисим стал вырубать паз, усевшись верхом на него.
Так мы и рубили второй день: Улеб и Онисим чашки, каждый на своём конце, я и Федька носили и держали. Федька носил тонкий конец, я комель, и на четвёртом бревне я понял, что держать надо всем весом, иначе бревно ходит под топором и чашка идёт вкось.
— Ты его держишь или гладишь? — обратился ко мне Онисим.
— Держу.
— Тогда чего оно у тебя ходуном ходит? — буркнул он. — Ляг на него, оно не кусается.
Я навалился на бревно грудью. Улеб на своём конце не сказал ничего, потому что Федька держал его ногой и обеими руками.
Разговор шёл при переноске, потому что на рубке говорить было некогда.
— У него топор легче, — говорил Федька, пятясь задом с тонким концом и оглядываясь через плечо. — У Улеба. Ты глянь, как он бьёт. Он от локтя бьёт, от локтя, коротко, и оттого не устаёт, а Онисим с плеча. Ему сидя по-другому нельзя. Я подсмотрел. Я завтра попробую, если дадут. Дадут?
— Спроси у него.
— У Улеба спросишь — он не ответит, а покажет. Всё равно выйдет, что это он рубит, а не я.
Занятый своими мыслями, я не ответил ему, и Федька замолчал.
К полудню третьего дня у меня заболели ладони, и я решил, что чашку могу вырубить не хуже Онисима. Умения у меня не прибавилось, а видел я уже достаточно и примерно знал, как это делается.
Онисим отошёл к костру греть руки, и я взял его топор. Он оказался тяжелее, чем казался в чужой руке. Первый удар лёг, куда я целил, второй рядом, третий по первому.
Чашка вышла. Она была похожа на паз. Я позвал Федьку, и мы положили бревно на предыдущий венец. Оно легло со щелью. С той стороны, где я рубил, между брёвнами оказался просвет в палец.
Улеб подошёл, поглядел на щель, снял бревно за свой конец, — я взялся за свой, — и перерубил чашку. Молча, шестью ударами, не глядя на меня. Паз стал шире и глубже, бревно село. Топор он положил туда, откуда я его брал.