Тем временем Онисим принялся изготавливать из найденного железного лома скобы. Ковал он на плоском камне, установив его возле костра. Вместо молота он использовал обух своего топора. Удар ложился шире, чем надо, и каждый раз Онисим принимался ругаться.
Сначала он ругал костёр, который не давал нужного жара: железо в нём краснело до тёмного и дальше не нагревалось. Сколько Федька ни махал над углями лапником, Онисим всё равно вытаскивал его тёмно-красным. Затем бил три раза по поковке, но она остывала под обухом уже на втором ударе.
— Тяги нет, — говорил он. — Снизу. Сверху твой лапник как мёртвому припарка. Маши. Снизу маши, не сверху.
Потом он ругал камень, потому что тот лопнул и пришлось срочно искать другой. Затем обух, потому что топором скобу не тянут, а плющат. Под конец досталось и мне, потому что я стоял рядом и смотрел.
— Ты чего стоишь? Смотришь? Смотри. Горн, говоришь, будет.
— Будет.
— Когда?
Я не знал когда. Понимал, что ему нужно: яму в склоне, чтобы тянуло снизу, и мехи, а мехи — это кожа или шкура, а этого у нас не было ни лоскута, кроме того, что на нас. Но про это говорить Онисиму я не стал, а то ещё обидится.
— После избы, — сказал я. — Яму под горн выроем в склоне, где ветер гуляет.
— После избы, — недовольно фыркнул Онисим. — Кузьма с Демьяном третьего дня были. Кузнецам праздник, Стожар в этот день молот не брал. А я на Кузьму-Демьяна брёвна носил и нынче кую обухом на камне. Всё у меня не как у людей.
Потом он ругал себя и свою работу. Скоба выходила из-под обуха кривая, Онисим ковал её на камне, и она гнулась легче, чем надо.
— Руки, — говорил он вполголоса. — Из того же места руки, что и ноги растут. Стожар за такую скобу мне ею же по лбу бы дал. И правильно бы дал. Ты гляди, какая. Нет, ты погляди…
Всё же к вечеру у него вышло шесть скоб. Все кривые, все разные. Две были совсем маленькие, из гвоздей.
Онисим вбил одну в дубовый венец обухом, взялся и потянул. Скоба сидела. Он потянул сильнее, повиснув на ней всем весом. Я подумал, что сейчас отломится, но она прочно сидела в дереве.
— Держат, — сказал Онисим. — Кривые, а держат.
— А красивых ты и не обещал, — сказал Федька.
Онисим посмотрел на него, с усилием выдернул скобу из бревна, подогнул её на камне обратно и положил к пяти другим.
Утром Улеб вышел из погреба, куда перебрался ранее, и поглядел на небо, которое за ночь стало ниже и тяжелее. Обернувшись к нам, сказал:
— Дня три у нас. Не более.
Больше он про погоду не говорил. Начали мы с того, что разобрали крышу погреба, в котором до того укрывались. Управились за час. Лапник сложили отдельно, а жерди перенесли к срубу. Погреб остался открытой ямой, куда сложили всё лишнее. Ночевать в нём мы больше не собирались. Спать решили теперь в срубе, у разведённого внутри костра.
Жерди Улеб клал от матицы к стенам вдвое чаще, чем они лежали на погребе. Я подавал их, не спрашивая, почему так, ибо ему было виднее. Скобы, откованные Онисимом, пошли на верхние венцы. Он вбивал их сам, обухом, по одной на угол и две на матицу. Жерди легли на них и не шелохнулись.