— Ты, Ивашка, в себе не держи. Скажи вслух, — сказал Онисим. — Я тоже хочу знать, на сколько я задерживаю путь.
— Не стану. — Я мотнул головой. — Ты сам про себя и про свои силы знаешь больше моего, а от моего счёта тебе ни холодно, ни жарко.
Онисим хмыкнул и пошёл дальше. Хода он не сбавил и не прибавил, а я мысленно разделил день на переходы, ориентируясь на него. От света до полудня. Потом привал. Затем от полудня до того часа, когда он начнёт ставить ногу как придётся, потому что уже контролировать себя не сможет. Потом опять краткий роздых и далее до темноты — до ночлега.
Вслух я этого не сказал. Федька всё равно шёл наравне со мной, а Онисим — как мог, и от того, что я назову ему счёт его же шага, ничего не переменится.
Он обернулся один раз, когда лес обступил колею с обеих сторон и поле сзади пропало совсем.
— Стожар стоял, — сказал он. — За углом у крайнего тына. Не подошёл, а ты мимо прошёл и головы не повернул.
— А чего не поглядел, кто?
— Не хотел знать.
Он подумал, кивнул и больше про это не говорил ни разу. Я тоже.
Встали на привал. Рядом протекал ручей, пересекавший дорогу, и на месте, где его когда-то переезжали, из воды торчали два чёрных бревна, а третье лежало ниже по течению, куда его снесло. Мы устроились выше, на сухом пятачке, спиной к дороге.
Я сел, развязал заплечный мешок. Достал из него хлеб и выложил на холстину.
Онисим пристроился рядом. Сперва положил на землю топор и самострел, потом опустился на здоровую ногу, а больную подтянул руками и выложил перед собой. Федька присел на корточки и мешок с плеча не снял.
Всего хлеба у нас было столько, сколько положила Агафья. Еремей сказал мне при расчёте — на неделю. За счёт хлеба, что принесли с собой Онисим и Федька, выходило чуть больше.
Я перевернул каравай и посмотрел на нижнюю корку.
— Хлеба на неделю всего, — сообщил я парням. — До брода четыре дня, а потому хлеб делить буду на четыре дня.
Онисим глядел не на хлеб, а на меня.
— Ты вслух зачем говоришь? — спросил он. — Режь при нас, а считай про себя. Или тебе надо, чтоб мы знали?
— Надо. Мы вместе едим. Всем вместе и знать, сколько осталось.
— Тогда считай до конца, коли начал.
Я кивнул и принялся отрезать ломти. Пирог, данный мне Ульяной, выложил тоже и сказал:
— Нынче доесть надо бы. Он вчерашний и завтра пойдёт плесенью, коли не доедим.
Сало я трогать не стал. Для нас продукт слишком ценный и храниться может долго.
Онисим взял свой ломоть хлеба и кусок пирога. Ел медленно и глядел при этом на дорогу.
Федька взял свой ломоть и держал его в здоровой руке, и не ел.
— А сало когда? — спросил он. — Сало-то когда есть будем? Ты скажи, Ивашка. А коли хлеб кончится, а мы не дошли ещё, тогда сало? А коли и сало кончится? Надо наперёд знать, чего после чего.
— Хлеб кончится — возьмём сало. Сало кончится — спросишь, и я скажу.
Отвечать наперёд я не стал. Ответил бы наугад, а Федька запомнил бы как сказанное, потом хлопот не оберёшься, объясняя и доказывая.
Он помолчал и спросил ещё раз:
— А потом? Потом-то чего?
— Потом видно будет.