Я взял палку и ткнул в намёрзшую ледяную корку. У самой кромки она не поддалась, а на расстоянии шага дальше от берега проломилась, и в отверстии показалась тёмная вода. Я стоял и смотрел, как пролом постепенно затягивает льдом. К вечеру на этом месте уже был сплошным.
Я ходил вниз на берег Клязьмы четыре раза за день. Работа наверху шла без меня: Онисим с Федькой копали за избой, Улеб тесал из плах вторую лавку и лежанки вдоль стен, четыре, по числу нас. Чтобы не выглядеть бездельником, я брал с собой котелок и небольшое ведёрко из бересты, чтобы набрать воды и отнести её к нашей избе.
Федька один раз догнал меня на спуске, с пустой петлёй в руке.
— В траве стояла, а не ближе к земле, — сказал он. — А вторую так и не нашёл.
Поделившись своей маленькой неудачей, он ушёл наверх, не дожидаясь, что я скажу в ответ.
Улеб вечером стоял у избы и смотрел на небо. Оно было чисто от туч, и высыпавшие на нём звёзды ярко блестели.
— Мороз идёт, — сказал он.
Улеб оказался прав. К полуночи снаружи в избу потянуло таким холодом, что мы, проснувшись, затопили печку.
На следующую я проснулся от странной давящей тишины.
Реки не было слышно. Идущий по ней лёд шелестел все эти дни на броде, так что мы уже привыкли к этому звуку, а теперь он исчез.
Я лежал и слушал наступившую тишину, нарушаемую лишь дыханием спящих Онисима и Федьки. Улеба не было слышно, и я понял, что он тоже не спал.
Утром я сошёл вниз с холма первым.
Лёд на Клязьме стоял от берега до берега. Он был тонкий, серый, с тёмными пятнами на месте омута, где вода подошла под самый верх. От него шёл звон, хотя никто по нему не ступал. Это лёд «звенел» сам, оседая.
Я ступил на кромку у самого берега. Держит. Ступил дальше. Под ногой скрипнуло, и от неё пошла трещина, тонкая, как волос. На расстоянии полушага она остановилась. Я замер и не двигался.
Косой сказал, что придёт по льду. Лёд встал!
Улеб сошёл к берегу, не торопясь, и встал у воды, не ступая на лёд.
— Сойди, — велел он мне.
Я сошёл. Он поглядел на трещину, на реку до того берега, где тоже белело и также, должно быть, звенело, и сказал:
— Это ещё не лёд, а лишь корка. Лёд — это когда сани. Неделю по ней никто не пойдёт: ни к нам, ни от нас. Если кто решится — утопнет. Санный путь откроется самое малое через седмицу, коли мороз продержится. Тогда по реке от самой Оки до верховьев путь чист.
Он смолк, что-то обдумывая про себя, а потом продолжил:
— Нынешний год рано встал. Я думал, в три седмицы, а лишь две миновало. Зима будет злая.
— Значит, тогда сюда любой добраться сможет? — уточнил я.
— Кому занадобится, тот и придёт, — кивнул Улеб. — По зимнему времени по реке куда сподручней идти, нежели лесом. Скажем, коли с Ольховки выйти…
Это был первый раз, когда он дал понять, что знает не только окрестные места, но и земли за Клязьмой. Значит, он не просто жил в лесу как отшельник все эти три года после гибели рода Волотичей.
С Улеба мои мысли перескочили на Лепету Косого. Боярский тиун заранее определил срок, когда он придёт по наши головы. Придётся ожидать его появления всякий день с того времени, как только откроется санный путь по реке. И причём на седмицу ранее, чем я рассчитывал.