Зайца сварили в котелке за два раза. Улеб делил его так же, как рыбу: мясо на четверых, кости собаке. Я заметил, что себе он взял меньше, отдав часть своей доли в мою пользу.
Федька ел свой кусок последним из всех и жевал долго.
— Завтра ещё петли поставлю, — заявил он. — Там тропка у них. Там их много.
— Много — это сколько? — спросил Онисим.
— Улеб сказал, много. — Федька проглотил и заговорил опять своим голосом, быстрым. — Он мне показал, где у них тропка под кустом идёт. Её сверху не видно, надо присесть, тогда видно: трава примята и катышки. Петлю вешать на палец от земли. Не выше… И чтобы куст с обеих сторон, тогда он её не обойдёт. И голыми руками за петлю не браться, дабы запаха не оставить. Я через рукав держал. Три поставил. Завтра ещё две. У него лыко есть, он даст.
— Он даст, — сказал Онисим. — Он тебе всё даст. Ты у него только самого его не проси.
Улеб ел, слушая болтовню Федьки и улыбаясь.
Мы легли в первую ночь при натопленной каменке так тесно, что Федька, поворачиваясь, задевал ногами лавку, на которой лежал Онисим и шёпотом ругался. Лавка у нас была одна, из найденных на пепелище двух колотых досок. На ней лежал Онисим, потому что с земли ему было неудобно вставать. Тут же стоял его короб. Двери ещё не было, а потому вход в избу закрыли на ночь плахой и завесили одеялом. У порога легла собака Улеба.
От каменки исходило тепло. Печь отдавала то, что взяла за день. Дым уходил в колоду, а когда прогорели угли, Улеб заткнул её мхом.
Я лежал у стены на лапнике и слушал, как они засыпают. Федька заснул первым, сразу.
Собака вздохнула у порога, рядом с Улебом. Старик дышал ровно, и по этому дыханию было не понять: спит он или нет?
— Горн я всё равно сделаю, — прошептал мне Онисим со своей лавки. — Ты не думай. Сделаю.
Ему не ответил никто, и он больше не говорил, и скоро задышал через рот, ровно, как днём не дышал ни разу.
Сивца я увидел, когда глаза привыкли к темноте. Он выскользнул из-под лавки, проскочил по земляному полу к тому углу, где под двумя плахами оставалась старая яма подпола. Забрался на них и шмыгнул в щель между плахами. Проделал всё это не спеша, по-хозяйски, как у себя дома.
Снаружи не доносилось ни звука. В первый раз с тех пор, как мы вышли из Щучьей Заводи, мне не нужно было беспокоиться о том, пойдёт ли дождь или нет, а потому я спокойно заснул.
Глава 7. Лёд встал
Проснувшись, я взглянул на место, где спал Улеб. Его не было. Лапник на его лежанке был примятый и уже остыл. Федька ещё спал. Я поднялся и вышел из избы.
Снаружи было бело. Снег лежал на всём разом — на гари, на печищах, на крыше, которую мы кончили третьего дня при факеле, в осиннике. Холм как холм: белый, с чёрными пятнами там, где из-под снега торчали обгорелые комли. Двадцать одно печище, которые я две недели различал по одному, слились в одно ровное место.
Было тихо, но ветерок всё же тянул. Я отметил его по поднимавшемуся вверх дыму от костра, разведённого Онисимом.
Улеб стоял на краю насыпи, выходящей к реке, спиной ко мне, и смотрел вниз. К нему по снегу тянулась цепочка следов. Широкие — оставленные им, и маленькие — от собачьих лап.