— По здорову, люди добрые, — произнёс Улеб. — Кто такие и чего вам тут надобно?
— И тебе по здорову, человече, — ответил ему шрамолицый и заговорил:
— Сказывали нам, что здеся, за Волчьим Бродом, люди живут. Те самые, что в Щучьей Заводи тиуну укорот дали. Мы к ним идём. Баяли, те молоды летами, а ты, я гляжу, не столь уж и молод.
Улеб не ответил. Он глядел на рубец, и мужик это видел, но лица не отворачивал.
Тем временем старик, которого до того тащил на закорках парень, проковылял вперёд, растолкав стоящих перед ним. Подслеповато прищурясь, он поглядел на Улеба из-под шапки и заявил громким голосом:
— Так то ж Улеб! Дворский Волотичей. Живой, гляди-ка. Ты с меня у столба куну брал, с воза. А я тебе тогда сказал: подавись. Помнишь?
Улеб поглядел на него долго и пристально.
— Носырь с Щучьей Заводи, — признал он.
— Я самый, — сказал старик довольно. — Ноги вот не несут. Чужими хожу.
— Ивашка, — зашептал Федька у меня за спиной, — это ж дед Носырь. Он-то тут зачем?
Я узнал его раньше, чем Федька: по армяку, который дед носил, не снимая и зимой, и летом, а также по длинной белой бороде. В Щучьей Заводи он обычно сидел на чурбаке у «нижнего» колодца, рассказывая про былое, но его редко кто слушал. Теперь же дед Носырь стоял здесь перед нами, и оказывалось, что он знал, кто такой Улеб.
— Так, значит, ты тут старший, — услышал я, как шрамолицый обратился к Улебу.
Тот подумал и, кивнув, кратко ответил:
— Я. Старший.
Худой мужик с топором за поясом вышел вперёд на шаг и заговорил после паузы, взвесив каждое слово по отдельности:
— Детишки у нас. По морозу да холоду никуда не дойдут. Ни назад, ни дальше. Коли примете нас — отработаем! Что скажешь?
Улеб поглядел на затянутое серыми тучами небо.
— Ты, старшой, нас хотя бы под крышу переночевать пусти. Отдохнуть да обогреться, — обратился к нему шрамолицый. — Уйдём, коли не ко двору придёмся.
Баба с животом произнесла громким голосом:
— Решайте уж! Дети мёрзнут стоять.
Улеб прошёлся по ней долгим тяжёлым взглядом, поглядел на малых и сказал:
— Переночевать пустим, а о прочем утром договорим.
Никто не возразил. Худой мужик благодарно кивнул, поправив топор у себя за поясом, а шрамолицый пожал плечами. Носырь тяжело переступил с ноги на ногу и остался стоять, потому что не мог идти.
— Пока в избу ступайте, — сказал Улеб. — Все. Малый, проводи их.
Малый — это был я. Так он обратился ко мне при них, и назвал так, что прозвище легло сразу, будто я носил его и прежде.
Я махнул рукой и, повернувшись, направился к проёму, и они пошли за мной, цепочкой. Проходя мимо горна, мальчишка лет десяти свернул и присел перед ним на корточки.
— А это чего такое?
— Не трогай, — сказал Онисим. — Отойди.
Мальчишка потрогал раму мехов пальцем и получил несильный шлепок. Он молча отдёрнул руку и посмотрел на Онисима так, словно обещал ему, что он всё равно потрогает любопытное устройство, когда тот не увидит.
К вечеру я понял, что наша изба, в которой мы жили до того вчетвером, не такая уж просторная и большая.
Печь в избе одна, у задней стены, и тепло от неё шло вперёд и к лежанкам, лишь малой толикой доходя до двери. Теперь возле неё на лежаке Онисима спиной к тёплому каменному боку сидели двое детей и непраздная баба с животом.