Глава 1
Любой толковый следователь скажет вам, что первый подозреваемый это всегда тот, кто обнаружил тело. Логика тут простая и надежная, как лом: раз стоишь рядом с покойником — значит, имеешь к нему какое-то отношение. А уж если тел не одно, а две или три дюжины, если среди них — твое непосредственное начальство в практически в полном составе, а ты в эпицентре всей этой жопы, причем живой и почти здоровый… На Земле в такой ситуации рекомендовалось молчать и звонить адвокату. В баронстве ныне покойного Грайвена адвокатов не водилось, здешняя юриспруденция формальностями и бумагомаранием не страдала. Излишним гуманизмом, кстати, тоже.
Поздравляю, Ант, ты опять выиграл в лотерею путешествие в полную жопу.
Тишина после взрыва была набита звоном — звучит тупо, но набита же. Плотным и ватным, на одной ноте, словно в черепе поселился небольшой кузнечный цех и работает в три смены. Сквозь этот звон, как сквозь толщу воды, доносился мир во всей своей неприглядности: чей-то крик, треск догорающей палатки, топот ног. И надо всем этим медленно, красиво и совершенно неуместно оседала изморозь. Серебристая взвесь, посверкивающая в закатном багрянце, как елочная мишура. Кто-то там, наверху, по-прежнему не изменял своему чувству прекрасного.
Я сидел на краю воронки и дышал, на большее меня пока не хватало. Пахло озоном, металлом и паленой человечиной. Последней отчетливее всего, да.
Внешне я сохранился неплохо, с учетом всего произошедшего треша и угара — ну кровь, ссадины, может еще ребра отбитые… Но рук две штуки, обе на своем месте, хотя и трясутся мелкой противной дрожью. Ног тоже две, не прибавилось и не убавилось. Голова звенит, но вроде все такая же умная и красивая.
Внутри все было похуже, откровенно нехорошо было. По костям, от пяток до затылка расплылась выплеснувшаяся из паутины стылая гадость, выплеснувшая и затопившая организм…и мне это не нравилось. Повторяюсь, да — но это оказалось действительно хреновое ощущение.
Руки я старался не рассматривать. По ним, от ногтей и до локтей, расползались и медленно таяли морозные узоры, точь-в-точь как на стекле в январе. Очень красивые. Очень не мои.
Купол над нами еще держался, доживая последние мгновения. Он гас не сразу, а лоскутами, как изображение на засбоившем мониторе — сначала потускнел, потом пошел темными проплешинами, потом беззвучно осыпался вниз коротким дождем искр. И вместе с ним осыпалась магичка. Только что стояла на коленях, вцепившись побелевшими пальцами в воздух, — и вот уже сидит на пятках, уронив руки, и кровь из носа двумя ровными дорожками капает на изморозь. Черные, вздувшиеся жилы на ее висках медленно бледнели.
— Че за херня тут происходит? — спросил я. Голос был чужой, сиплый, я сам его услышал как сквозь подушку.
Она не ответила. Поднялась — не с первого раза, но достаточно уверенно, и пошла к тому, что осталось от барона. Присела. Что-то подобрала с оплавленно-обмороженной земли — маленькое, темное, с ноготь размером, тускло отблеснувшее багровым. Я даже сквозь звон в ушах, даже своей контуженной паутиной почуял, ЧТО это. Осколок. Осколок ядра Пастыря. Вот же сучка хитрожопая. Магичка сунула находку куда-то в рукав и только после этого повернулась ко мне.