— Кто? — коротко спросила она.
— А то ты не чуешь.
— Не тяни время. — Она смотрела на меня в упор, глаза были уженифига не добрыми. — Кто?.
Я, конечно, мог соврать — «ополченцы какие-то,где-то десяток». А сказал правду. Из чистого расчета: если эта горячий парень дойдет сюда и устроит то, что умеет, у сидящего на привязи меня появятся варианты. У совравшего меня вариантов не будет никаких — Итта быстро бы раскусила хитрость.
— Веттский, — сказал я. — Лично. При нем десятка три свиты, идут ходко, будут к рассвету. Может, раньше, если знают дорогу. А они, похоже, знают.
Нож, подумал я. Дошел все-таки, тощая ты бесшумная сволочь. С меня причитается — если доживу до момента, когда с меня можно будет что-то стрясти.
Итта не выругалась. Она вообще не изменилась в лице.
— Рано, — сказала она куда-то в сторону. Не мне. — Совсем рано…
А Веттский тем временем пер по прямой,через болото не разбирая дороги. Рассвета он ждать не стал. Он вообще, как я понял позже, не любил ждать.
Стена огня встала над болотом от края до края— не всполох, не фаербол, а именно стена, ровная и высокая, — и пошла вперед,выжигая туман, ряску и ковер притаившейся в траве мелочи. Мелочь горела молча — Чутье донесло, как разом, одним счетом, лопнули полсотни меток. Приманка, или передовой отряд — что бы они не изображали, но перестали существовать за три удара сердца. Следом перестала существовать и вся домашняя заготовка: из-за стены огня, сквозь нее — вылетел клин всадников, и впереди клина шел он.
Первый бес, кинувшийся наперерез, умер от простого, почти ленивого взмаха — сияющая кромка клинка развалила его вместе с костяной броней. Второго затоптала черная зверюга, идущая сквозь тварей с равнодушием катка. Клин за спиной барона разошелся двумя крыльями, и гвардия принялась разбирать коробкибесовского строя.
Поредевший строй бесов выплюнул латника, синхронно с ними проведшего атаку на Пламенного. Барон принял крюк на клинок, пламя в момент контакта уплотнилось, и черная сталь, проламывающая большинство кирас, потекла. Латник еще пытался что-то изобразить обратным махом, когда белая кромка вошла ему под смотровую щель и вспыхнула.
Словно дожидаясь этого момента, Пастырь раскрыл веер.
— ЛОЖИСЬ! Волна!
Кому заорал, зачем — привязанным-то? Рефлекс, наверное. Соседи мои вжались в свои коряги, а я сделал то, чего сам от себя не ждал: на непонятно откуда взявшемся рефлексе распахнул паутину и вывернул все, что в ней было, в Покров.
Ударило.
Даже раненый…или все же поврежденный, даже с моим наконечником в узле, старый гомосек выдал такое, что ночь на мгновение стала белой. Мир зазвенел, качнулся в мою сторону и уперся в серую пленку. Меня обнимал кокон — глубокий, матовый,тоньше волоса, но прочнее стали. И волна, которая должна была выключить меня, как лампочку, вязла в нем, стекала, расходилась мутными кольцами. Не вся — в голове все равно бахнуло, что-то отчетливо хрустнуло в груди, — но я остался в сознании. Один из немногих, судя по всему, это если не считать что не все и пережили волну.