— Берем, Иван Петрович. Берем немедленно.
Я схватил чертеж.
— Федора ко мне! И ювелира! Нам понадобится латунь, часовые пружинки и идеальная резьба. Этот винт должен вращаться от легкого дуновения, но держать удар выстрела.
Кулибин довольно огладил бороду.
— Будет вам резьба. И шаг рассчитаем так, чтобы взводился он не раньше, чем через три секунды полета. Безопасность — прежде всего.
Мы снова погрузились в работу. Теперь это было не просто литье и ковка. Это была тонкая, почти часовая работа. Мы создавали мозг для нашего стального зверя. И этот мозг придумал русский механик в синем кафтане, глядя на простой детский волчок.
Глава 7
Я едва успел смыть с рук графитовую смазку после возни с медными поясками к снарядам, как реальность решила напомнить: война — это не только калибры и джоули. Это еще и информация. А информация, как известно, имеет свойство застревать в самых узких местах.
Таким узким местом оказался дверной проем моей мастерской, в который, пыхтя от усердия, протиснулся Григорий Сидоров, приехавший с Подольска.
Бывший кузнец, а ныне управляющий высокотехнологичным (по меркам этого века) заводом в Подольске, выглядел так, будто сам только что вылез из тигля. Волосы всклокочены, под глазами залегли темные тени, но взгляд горел тем фанатичным огнем, который я уже видел у Кулибина. Только если у Ивана Петровича это был огонь механики, то у Григория в глазах плясали голубые искры электричества.
— Пять верст, Егор Андреевич! — выпалил он с порога вместо приветствия. — Пять верст по прямой, через лес и овраги!
Я отложил полотенце и жестом пригласил его к столу, где среди чертежей снарядов сиротливо лежал недоеденный бутерброд.
— Четкий сигнал? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается азарт совсем иного рода. Не артиллерийский.
— Морзянка идет, как песня! — Григорий плюхнулся на стул, даже не сняв пыльный сюртук. — Мы поставили передатчик на колокольне в Подольске, а приемник отвезли в поле. Искра мощная, катушка Румкорфа трещит так, что собаки разбегаются. Антенну подняли на верхушке самой высокой сосны на несколько метров. И поймали! Точки, тире — все слышно!
Он замолчал, и я понял: сейчас будет «но». В инженерном деле всегда есть «но».
— Говори, Гриша. Где затык?
Сидоров тяжело вздохнул и полез в карман. На стол лег странный прибор. Стеклянная трубка размером с палец, запаянная с двух концов, внутри которой пересыпался серебристый порошок. Два электрода входили внутрь, касаясь этой металлической пыли.
Когерер. Сердце первого радио. Самая капризная деталь, какую только знала физика.
— Плавает, — глухо признался Григорий. — Сигнал плавает, барин. Первая точка проходит звонко. Вторая — уже глуше. А на третьей — всё сливается в кашу. Тире превращается в бесконечный гул.
Он щелкнул пальцем по стеклянной трубке.
— Опилки. Они слипаются. Когда приходит волна, искра проскакивает, они намагничиваются и выстраиваются в мостики. Ток идет, цепь замыкается. Звонок звенит. Но когда волна уходит… Они, псы шелудивые, так и остаются слипшимися! Цепь не размыкается. Приемник «слепнет». Он думает, что сигнал все еще идет.