Тишина рассыпалась.
Со всех сторон послышались оклики. По гравию застучали тяжёлые сапоги. У изгороди вспыхнул фонарь, и жёлтый свет вырвал из мрака мокрые столбы, чёрные доски, край тележного колеса и человека с поднятой рукой. Лица нападавших мелькали обрывками: скула, усы, тёмная шапка, блеск зубов в раскрытом рту.
— Сюда! — крикнули откуда-то сбоку.
Почти тотчас заговорили пистолеты. Сухие щелчки кремнёвых замков смешались с треском выстрелов, и ночной воздух наполнился свистом. Над головой Берестова пролетело что-то тонкое и злобное; пуля впилась в амбарную доску, выбив щепу, которая полоснула его по щеке. Другая ударила в землю, подняв влажный комок глины.
Бенкендорф оступился. Его дыхание оборвалось коротким, сдавленным звуком. Александр метнулся к нему и успел подхватить за локоть. Под ладонью почувствовалась жёсткая ткань мундира, тяжёлая от влаги и дорожной пыли. На мгновение полковник стал весомым, живым, уязвимым, лишённым всякой книжной монументальности.
— Быстрее, — выдохнул Берестов, почти в самое ухо.
Они рванули за амбар. Земля сразу пошла вниз, к чёрному оврагу, густо заросшему ивняком, крапивой и высокой мокрой травой. Здесь воздух был другим: холодным, речным, настоянным на тине, дикой мяте и сырой глине. Сапоги скользили по размокшей земле; ветви били по лицу, хватали за эполеты, цеплялись за ремни и сукно. Темнота, ещё недавно полная опасных силуэтов, сомкнулась вокруг беглецов спасительной завесой.
«Мужество, — вспомнил Александр зачем-то слова Аристотеля, — есть середина между страхом и безрассудством». Сейчас эта середина имела вид узкой тропинки, ведущей в овраг.
У трактира вспыхивали новые огни. Голоса доносились глухо, будто их завернули в мокрый брезент. Преследователи ругались, спорили, звали друг друга по именам. Их искали слишком близко, чтобы расслабиться, и слишком далеко, чтобы впасть в отчаяние.
У поваленного ствола, перегородившего тропу мохнатой сырой тушей, Бенкендорф остановился и обернулся. Его лицо в темноте казалось вырезанным из бледной кости, глаза блестели напряжённо, губы были сжаты в тонкую суровую линию.
— Теперь скажите откровенно, поручик, — произнёс он тихо, но в этом шёпоте сохранилась командная сталь. — Кто вы такой, откуда у вас перстень и какого чёрта вы делали здесь?
Позади треснул сухой сучок. Следом раздалась грубая ругань с резкими чужими окончаниями; в темноте мелькнул говор, который Александр узнал не по учебнику, а по реконструкторским выездам, где поляки спорили о седлах, кирасах и правильной посадке в кавалерии.
— Разговор придётся отложить, господин полковник, — сказал Берестов, всматриваясь в чернеющий изгиб тропы. — Остановимся сейчас — отвечать будет уже некому.
Бенкендорф задержал на нём взгляд. В этом внимательном прищуре читались подозрение, раздражённое уважение и холодный расчёт. Потом полковник кивнул с тем сухим достоинством, какое сохраняют люди военной выправки даже на скользком овражном склоне, где ветки хлещут по лицу, а сапоги тонут в глине. Он перелез через ствол, раздвинул грудью ивовые прутья и пошёл дальше.