Берестов невольно задержал дыхание. Перед ним внезапно открылась всё изящество замысла: ложный след, чужой силуэт в полковничьейй шинели, всадники, скачущие в сторону, где их уже, быть может, перехватывали.
— Значит, вы шли один?
— Предполагал, что в данном случае так будет безопаснее, — сухо бросил Бенкендорф.
Берестов хотел ответить, но новая мысль, острая, как штык, прорезала сознание.
— А письмо?
Полковник застыл.
Даже вода, прежде плескавшая где-то внизу, притихла, а ветер перестал шевелить ивняк. На лице Бенкендорфа не осталось ни высокомерия, ни усталой усмешки. Только внезапное, страшное понимание, от которого человек стареет за один удар сердца.
— Проклятье, — сказал полковник глухо.
Он развернулся так стремительно, что Берестов едва успел схватить его за рукав.
— Куда вы?
— Назад.
— Вы с ума сошли!
— Письмо осталось в багаже.
Бенкендорф сделал шаг вверх по склону. Потом второй. Он шёл упрямо, почти яростно, будто одной волей мог заставить тело повиноваться. Сапоги скользили по мокрой глине; ветви цепляли его за плечи, как руки нищих у церковной паперти. В каждом движении чувствовалась лихорадочная решимость человека, которому долг внезапно стал тяжелее раны.
— Стойте! — прошипел Берестов, догоняя его. — Там же засада. К тому же вы ранены истечёте кровью раньше, чем дойдёте до двора.
— Отойдите.
— Нет.
Полковник обернулся. В его глазах вспыхнуло бешенство, смешанное с отчаянием. Так смотрит человек, который видит перед собой не собеседника, а стену, выросшую между ним и последней возможностью.
— Поручик, вы забываетесь.
— Возможно, — сказал Берестов, чувствуя, как у самого дрожат пальцы. — Зато позволю предположить, что живой полковник Бенкендорф нужнее мёртвого.
Порученец императора хотел что-то возразить, но губы его побелели. Он качнулся. На лице проступило изумление — почти детское, оскорблённое, словно тело совершило предательство, недостойное офицера и дворянина. Рука судорожно легла на плечо, где ткань мундира уже потемнела густо и страшно.
— Пустяки, — повторил он, но теперь голос распался на шёпот.
Берестов шагнул к нему.
— Господин полковник…
Бенкендорф ещё пытался удержаться. Он сделал движение вперёд, будто хотел снова идти к трактиру, к повозке, к оставленному пакету, к своему долгу, который маячил в темноте невидимым знаменем. Но сила, питавшая его последние минуты, оборвалась внезапно, как перерезанная подпруга.
Полковник осел на колени. Затем плечи его тяжело подались в сторону, и он рухнул в мокрую траву без звука, только листья ивняка вздрогнули над ним.
Берестов упал рядом, перевернул его на спину и прижал пальцы к шее. Пульс бился часто, неровно, будто маленький пленник стучал изнутри по стенке темницы. Александр выдохнул сквозь зубы, сорвал с себя шейный платок, расстегнул мундир полковника и принялся искать рану на ощупь.
Ночь сгущалась вокруг них, как чернила у штабного писаря. Где-то наверху ещё ходили люди с фонарями; вдалеке ржала лошадь; с трактира доносился глухие крики сразу на трёх иностранных языках. Вся огромная, тяжёлая машина времени, с мундирами, сургучом, картами, приказами и человеческой кровью, словно наклонилась над оврагом и ждала, что сделает один растерянный попаданец.