Флигель-адъютант держался с придворной выдержкой: плечи расправлены, подбородок поднят, взгляд ясен. Только время от времени по щеке его проходила едва заметная судорога, и тогда становилось понятно, какой ценой покупается это спокойствие. В глазах его горел беспокойный огонь: там были и досада, и тревога, и упрямая офицерская решимость довести порученное до конца, хотя бы сама плоть уже требовала отдыха.
Берестов стоял перед Витгенштейном, вытянувшись почти по-строевому. Сапоги его были забрызганы засохшей глиной, полы мундира потемнели от ночной сырости, воротник хранил серые следы дорожной пыли. С виду он был обыкновенным измученным поручиком, за последние часы успевшим побывать сразу в нескольких переделках и теперь получившим единственное право — докладывать вне очереди и без прикрас.
Витгенштейн бросил на стол очередное донесение. Бумага скользнула по карте, задела край другой, испещрённой линиями дорог и рек, и остановилась у чернильницы.
— Ну, сударь, — коротко произнёс генерал. — Докладывайте. Только без тумана. Ночь и без того темна.
Берестов слегка наклонил голову. Внутри Александр успел за долю секунды перебрать нужные обращения, обороты, меру почтительности. «Ваше высокопревосходительство» — вроде верно. Просто доклад. Чётко. По-военному.
— Ваше высокопревосходительство, полковник Бенкендорф был ранен неизвестными у придорожной корчмы. Нападение произведено людьми, действовавшими с явным знанием маршрута движения флигель-адъютанта. Нападавших было несколько; по выправке и умению владеть оружием можно заключить, что это не случайная шайка.
Бенкендорф чуть повернул голову. На мгновение его пальцы сжались на подлокотнике, и ткань перевязи дрогнула.
— Они очень метко стреляли, — негромко добавил он. — Слишком уверенно для разбойников.
Витгенштейн перевёл взгляд с флигель-адъютанта на Берестова. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни нетерпения, только требование точности.
— Продолжайте.
— Мы вынуждены были отступить. Я предложил остановиться и перевязать рану. Господин полковник требовал идти дальше.
Бенкендорф слабо усмехнулся.
— Вы излагаете это так, будто я был упрямым ребёнком.
— Ваше превосходительство, — ответил Берестов с поклоном, — вы были и остаётесь офицером при исполнении. Это опаснее всякого детского упрямства.
Слова выпали сами собой. Александр только после этого понял, что нашёл нужный тон: не фамильярность, не лесть, не дерзость, а сухая почтительность человека, имеющего право сказать правду. В углу кто-то из адъютантов едва заметно шевельнулся, словно собирался улыбнуться, но взгляд Витгенштейна мгновенно вернул его к неподвижности.
Берестов продолжал уже увереннее:
— Полковник потерял сознание в версте от мельницы, где я оставил своего коня. Мельник человек осторожный, молчаливый; помещение крепкое, с чёрным ходом к оврагу. Там удалось сделать перевязку и дать его сиятельству передохнуть, а я тем временем, не мешкая, отправился обратно к корчме.
Витгенштейн склонился над столом. Свеча осветила резкую линию его скулы.
— Кто перевязывал?