Из-за белёного флигеля вылетели первые пороховые облачка. Над хлевом вспыхнуло чердачное окошко. Возле поваленного забора над серыми жердями показались высокие кивера и длинные штыки. Тёмно-синие мундиры почти сливались с затенёнными стенами, и только белые портупеи, пересекающие грудь, выдавали их смертельно опасное присутствие.
Кремнёвые ружья заговорили торопливо и неровно. Вспышка на затравочной полке на краткий миг озаряла склонённое лицо; затем из ствола вырывался густой дым, скрывая результат выстрела. Отсыревший порох временами подводил. Солдат сердито отдёргивал курок, проверял кремень, продувал затравочное отверстие, рвал зубами новый бумажный патрон.
Заряжание требовало множества заученных приёмов: отсыпать малую порцию пороха на полку, закрыть огниво, всыпать оставшийся заряд в дуло, опустить пулю вместе с бумагой, достать шомпол, прибить заряд, вернуть железный стержень на место, взвести замок. На строевом плацу эти движения следовали размеренно. Среди тесной рукопашной одна лишняя секунда могла вместить сабельный взмах и целую человеческую жизнь.
— Живо, соколы! — прорезал общий грохот голос Кульнева.
Генерал стоял в стременах, подавшись всем корпусом к мызе. Его правая рука работала с холодной точностью опытного хирурга: эскадрон направлялся к дальней изгороди, казачья сотня уходила за левую окраину, конные стрелки получали приказ прикрыть дорогу. В каждом жесте угадывалось суворовское правило — «глазомер, быстрота, натиск». Здесь три коротких слова становились тяжёлой практической необходимостью.
Военная местность всякий раз вносила собственную поправку. За гумном тянулась сырая ложбина, возле пастбища чернел заболоченный ручей, вдоль тракта лежала глубокая канава. Группа гусар, обходившая французских стрелков у флигеля, попала на зыбкий участок. Передние кони вырвались длинными прыжками, следующие завязли, сбились с галопа.
Из ближайшего окна ударили два выстрела.
Один гусар резко откинулся назад, словно невидимая рука дёрнула его за высокий воротник. Ослабевшие пальцы выпустили повод, тело сползло набок и повисло на стремени. Обезумевший конь понёс вдоль плетня, волоча хозяина по мокрой траве. Товарищ нагнал животное, ухватил свисающую узду и с трудом остановил возле разбитой телеги.
Берестов почувствовал, как к горлу подступает болезненный стон. Разум отказывался вместить увиденное. В книжных описаниях потери укладывались в спокойные цифры; здесь каждая единица имела побелевшее лицо, судорожно сжатые губа, окровавленную ладонь. Летняя земля равнодушно принимала горячую кровь, продолжая пахнуть мятой, навозом и недавним дождём.
Пушкин через годы напишет: «Есть упоение в бою». С пригорка Берестову открывалась страшная цена этого упоения — короткая вспышка восторга, за которой уже стояла погребальная пустота.
— Поручик! — гаркнули возле самого его уха. — Посторонитесь! Весь обзор закрыли!
Александр вздрогнул, осадил коня, довернул вправо. Только теперь он заметил, что выдвинулся перед штабной свитой. Животное беспокойно переступало, поводья дрожали вместе с вытянутой шеей. Берестов провёл ладонью по влажной гриве и ощутил под тонкой кожей частую горячую пульсацию.