Берестов силился понять расположение сторон. Внизу всё двигалось чересчур быстро. Русские гусары смешивались с французской конницей; отдельные группы появлялись из молочной завесы и вновь исчезали за постройками. С пригорка бой напоминал разбитое зеркало: в каждом осколке отражались собственная погоня, отдельный поединок, чужой испуг, последнее мгновение чьей-то жизни.
Карты приучали разум к ясным линиям. Там существовали ровные стрелы наступления, аккуратные прямоугольники батальонов, понятные обозначения резервов. Живая схватка повиновалась иной геометрии. Её чертили канавы, болотистые ложбины, испуганные животные, оружейные осечки, неверно понятые сигналы и внезапная отвага маленьких людей, чьи имена, скорее всего, никогда не попадут в учебники по истории.
Два передовых эскадрона Гродненского гусарского полка уже теснили неприятельских всадников к господскому двору. Одна группа неслась по разбитой дороге, ведущей к главным воротам; другая забирала левее, пробиваясь через огороды и гумна. За ними широкой дугой растекались донские казаки полка Платова 4-го. Их подвижные разъезды охватывали окраину, высматривая удобный путь к отступлению противника.
Первые французские всадники, застигнутые стремительным налётом, пытались собраться возле длинной изгороди. Над пыльными мундирами вздымались каски и кивера, белые перевязи пытались встать ровнее, тяжёлые палаши офицеров описывали торопливые дуги, указывая опоздавшим место в строю. Спешное построение прожило несколько секунд. Гусарский удар разломил его, словно весенний ледоход ломает хрупкую запруду.
Часть неприятельской кавалерии повернула к дороге. Несколько человек бросились в узкий проезд между сараем и садовой оградой; другие приняли рубку возле ворот. Лошади сталкивались грудь с грудью, всадники тянулись через шеи животных, клинки звенели о стальные гарды. Каждый пытался отыскать свободное пространство для замаха, хотя тесный двор и не менее тесный строй сжимали поединки до нескольких судорожных движений.
Труба гродненцев вскрикнула особенно пронзительно. Её медный голос утратил всякое сходство с полковой музыкой; в нём слышался хищный зов, подхвативший атакующие ряды. Гусары, пробившиеся через садовые посадки, налетели на французский фланг.
Передняя шеренга на мгновение уплотнилась. Сабли поднялись над киверами и сразу полоснули одним синхронным ударом. Кавалерийская атака оказалась далека от величавых батальных полотен. Один конь поскользнулся на мокрой колее и едва удержался на передних ногах; другой взвился над канавой, чуть не выбросив седока из седла. Где-то раздалось хриплое «ура», рядом взорвался испуганный лошадиный визг. Пистолетные выстрелы на ходу в упор хлопали глухо и тяжело. Удар палаша о сабельную гарду отзывался почти колокольным звоном.
Местная дорога скрывала под подсохшей коркой вязкую глину. Глубокие обозные колеи, наполненные мутной водой, превратились в «волчьи ямы», смертельно опасные для скачущей кавалерии, между ними валялись обломки жердей, навозная солома, крупные камни и деревяшки разбитого плетня и всё вместе это превращалось в полосу препятствий, категорически мешающей лихому гусарскому галопу. Перед господским двором тесный проезд изгибался, зажатый хозяйственными постройками. Любая изгородь превращалась здесь в полевое укрепление, каждое слуховое оконце становилось удобной бойницей, всякий каменный угол укрывал стрелка.