Команды тонкими обрывками терялись в грохоте. Барабаны сбились. Офицеры размахивали шпагами, стараясь вернуть порядок. Люди сталкивались, спотыкались о павших, пытались сомкнуть ряды.
Егеря почувствовали перемену раньше, чем поняли её.
Кто-то крикнул из канавы. Ответ пришёл с другого края опушки. Офицер с перевязанной рукой поднял саблю. Солдаты, у которых закончились патроны, примкнули штыки.
Русская цепь поднялась.
Усталость никуда не исчезла. Она осталась в тяжёлых ногах, в пересохших губах, в дрожащих пальцах. Её заслонило другое чувство — яростное, почти физическое облегчение. Пушки дали людям несколько минут жизни. Иногда этого хватало, чтобы вернуть себе волю.
Егеря пошли вперёд.
Они атаковали в штыки без парадной стройности, без той выверенной красоты, которую позднее придают сражениям гравюры. Из грязи поднимались почерневшие лица. Порванные рукава цеплялись за ветви. Чей-то кивер висел за спиной на ремешке, чья-то шинель волочилась по земле. Каждый шаг давался через боль, однако движение становилось общим.
— Ура-а-а!
Крик прошёл по опушке неровной волной.
В нём смешались ярость за погибших, благодарность за спасение и облегчение людей, увидевших, что смерть отступила хотя бы на несколько саженей. Над лесом дрогнули русские знамёна. Французские вольтижёры отступили от батареи. Их огонь стал беспорядочным.
Подполковник продолжал руководить расчётами.
— По левому краю. Не дать развернуться!
Артиллеристы работали слаженно. Банник очищал канал ствола. Заряд входил в жерло. Прибойник утрамбовывал его. Наводчик проверял направление. Пушкарь подносил запал. Движения повторялись с точностью тяжёлого обряда, где каждый солдат знал своё место.
Молодой канонир, стоявший неподалёку от Берестова, споро орудовал банником весь в поту и копоти. Он улыбался, хотя лицо его оставалось напряжённым. В другой обстановке эта улыбка показалась бы странной. Здесь она выражала состояние человека, который уже превратил страх в работу и теперь держался за неё, словно за поручень над пропастью.
Французы пытались перестроить колонны. Картечь снова обрушилась на их левый край. Манёвр рассыпался. Команды тонули в криках. Барабаны замолчали, затем зазвучали где-то в стороне.
Егеря ударили по вольтижёрам.
Схватка длилась недолго. Французские стрелки отступили к своим колоннам. Те, в свою очередь, начали отходить, сохраняя порядок и дисциплину. Русская пехота двинулась следом, держась, впрочем, на приличном расстоянии.
Берестов стоял возле крайней пушки. Каждый выстрел толкал его в грудь, отдавался в ушах, отзывался дрожью в пальцах. Лицо покрылось копотью, глаза слезились от дыма. Перед ним французская колонна ломалась, словно тёмная льдина под напором весенней воды.
Подполковник поднял руку.
— Сбавить огонь. Перенести прицел левее.
Рота подчинилась.
Постепенно поле стало различимым. Среди порохового тумана появились раненые, неподвижные тела, брошенные ранцы, обломки ружей. Лошади тяжело дышали. Где-то в лесу продолжалась одиночная стрельба.
Берестов повернулся к артиллеристу.