Французских стрелков вытеснили из леска. На правом фланге их наступление захлебнулось под картечью батарейной роты Штадена и контратакой 26-го полка егерей. Левое крыло дивизии Леграна отступало под напором 25-х егерского полка. Русская пехота двигалась вперёд и на лицах солдат усталость мешалась с тем особым азартом, который рождается в минуту, когда противник впервые начинает уступать.
Пушки подполковника Штадена уже замолчали ввиду окончания в зоне досягаемости неприятеля, однако вокруг них всё ещё жило напряжение недавней стрельбы: к кислой и необоримой пороховой гари добавился отчётливый запах раскалённого металла и уксуса, которым канониры остужали стволы пушек. Артиллеристы проверяли аммуницию, вынимали из зарядных ящиков новые картузы и безобидные с виду чёрные ядра, чем-то отдаленно напомнившие Бризену шары для боулинга.
Засмотревшись на слаженную работу расчетов, Александр не заметил, как на позиции появился генерал Кульнев. Только по одному его коню можно было сразу определить, насколько жаркой была схватка. Жеребец был немым воплощением предельного человеческого и звериного напряжения. Пена, словно клокочущее варево в ведьмином котле, стекала по тёмной груди, застывала гипсовой маской на удилах, летела белыми брызгами под копыта. Он шатался, как пьяный, и его дыхание было похоже на последний выдох утопающего.
Генерал оглядел линию батареи, на егерей, на отходившие французские цепи. Его лицо оставалось суровым, словно высеченным из крепкого дерева, однако в чёрных глазах сверкал молодой, почти мальчишеский азарт. Он заметил Берестова раньше, чем тот его.
— Вернулся, штабной? — прогудел Кульнев над головой у Александра. — Браво, поручик! Вовремя!
— Рад стараться, ваше превосходительство.
Край генеральских губ дрогнул.
— Вижу.
Берестов хотел добавить что-то о положении на фланге, однако впереди снова хлопнули выстрелы. Сначала одиночные, затем залп и почти сразу – россыпь егерской стрелковки. Кульнев мгновенно повернул голову к полю. Ладонь легла на рукоять сабли.
— Господа, дело продолжается.
Эта короткая фраза прозвучала среди дыма почти буднично, хотя в ней заключалась вся правда происходящего. Якубово осталась за русской армией, однако за Нищей вдоль дорог двигались новые французские части, строились новые цепи вольтижёров, подтягивались пушки. Бой за мызу, начавшийся с внезапной атаки гусар, разворачивался в серьёзное, упорное сражение, весы которого качались непрерывно и исход зависел от каждого полка, каждой батареи, от каждого вестового, успевшего доставить приказ до того, обстановка на поле боя изменится до неузнаваемости.
Гусары, поддержанные своей пехотой и артиллерией, продолжали яростно наседать на французов, не давали остановиться, оглядеться, построиться в каре и дивизия неистового Леграна медленно, но неотвратимо теряла прежнюю устойчивость.
Из строя, только что казавшимся единым спаянным механизмом, начали выламываться поддавшиеся паники. Вот один из последнего ряда прыснул в кусты. За ним поплелись ещё двое. Потом целый взвод вместо поддержки огнём своих товарищей, стала пятиться к дороге. Офицер размахивал саблей, пытался вернуть людей, однако его жесты уже не связывали строй. Команды продолжали звучать, но растворялись в грохоте и пыли. Порядок, ещё недавно державшийся на точности каждого движения, распадался на отдельные человеческие решения.