К господскому каменному дому подбежали солдаты с топорами. Откуда их взяли, никто толком не знал: возможно, нашли в обозе, возможно, вытащили из хозяйственного сарая. Война быстро приучала пользоваться всем, что оказывалось под рукой. Тяжёлая дверь дрогнула под ударами. Изнутри грянул выстрел; пуля врезалась в притолоку, осыпав бойцов белой известью.
Гусар у окна отпрянул и схватился за щёку. Другой, пригнувшись, сунул пистолет в разбитую раму и выстрелил почти вслепую. Вспышка озарила его лицо, на котором копоть смешалась с потом. Дверь подалась. Внутри дома началась короткая, глухая борьба, скрытая от наблюдателей стенами. Слышались тяжёлые удары, крики, топот сапог, ещё два выстрела. Из проёма повалил густой дым. За ним показался человек без кивера, с поднятыми руками. Следом выбежали ещё двое. Казаки оттащили их к стене, быстро обыскали, связали руки. Ружья сложили в отдельную кучу.
Один пленный, бледный, словно выбеленная мукой доска, без остановки повторял что-то по-французски. Русский гусар махнул рукой.
— Молчи, брат. Целее будешь.
Позднее Толстой назовёт войну «противным человеческому разуму и всей человеческой природе событием». Кульнев говорил другое: «Люблю нашу матушку Россию за то, что у нас всегда где-нибудь да дерутся!» В этот день никто не произносил таких слов. В деле у Якубово, впрочем, литературный язык был не в ходу, тут пользовались иными оборотами, сопровождавшими команды: «держать фланг», «послать разъезд», «увести пленных», «очистить дорогу», «подтянуть артиллерию». Короткие служебные выражения скрывали за собой кровь, ужас, потерю товарищей и необходимость продолжать движение.
Берестов знал, что в будущем писатели станут искать для войны правильные слова. Стендаль покажет, как человек, попавший в большое сражение, видит лишь обломки происходящего: чужую спину, бегущую лошадь, случайный приказ, неясный слух. Зритель позднейших эпох получит возможность смотреть на бой сверху, с высоты воображаемого полёта, словно судьба подарила ему карту с движущимися знаками. Участнику сражения достаётся другое зрение. Он видит дым, слышит обрывок команд, чувствует под ладонью кожу седла и пытается угадать смысл происходящего по отдельным, совсем неочевидным признакам.
Панорама открывалась перед Берестовым целиком, однако её значение ускользало. События скользили в сознании, как угорь в мутной воде. Человек стоял рядом с командиром и всё равно понимал меньше, чем хотел.
К мызе подвели несколько захваченных лошадей. Одна несла дорогое седло с испачканным вальтрапом; на луке болтался пистолет, лишившийся крышки ольстры. Другая волочила оборванный повод. Казаки гнали пленных к дороге, подталкивая их древками пик. Во дворе собирались гусары — шумные, разгорячённые, с красными лицами и пересохшими губами.
Парадная геометрия мундира исчезла. Доломаны покрывала грязь. Ментики сбились и висели на боку. Чакчиры потемнели от воды, навоза и крови. Сапоги потеряли блеск и замызгались грязью.
Ротмистр Гродненского гусарского полка подъехал к Кульневу. Утром его сухое, почти скучное лицо казалось Берестову лицом человека, которому чужды всякие сильные впечатления. Теперь ротмистр выглядел старше на несколько лет. Он тяжело дышал, придерживая поводья с напряжённой рукой.