— Ваше превосходительство, неприятельская кавалерия опрокинута. В мызе держались стрелки. Часть взята, остальные отошли к лесу. Наши преследуют, людей собираем.
— Потери?
Ротмистр на мгновение замолчал. Бой ещё продолжался в памяти каждого; цифры не успели обрести точность донесения.
— Убитых много… Раненые во дворе – больше сотни. Коней побито немало.
Кульнев кивнул. Черты его лица остались неподвижными, только губы сжались.
— Раненых в обоз. Дорогу очистить. Разъезды вперёд. Пленных под охрану. Эскадроны привести в порядок. Стоять некогда.
И опять вокруг генерала завертелся водоворот порученцев и вестовых.
Война требовала следующего шага. История редко позволяла человеку подольше задержаться возле собственной победы. Колонна должна двигаться вперёд, на закат Солнца. Остановись передний отряд — замешкаются следующие части, собьются передки, обоз налетит на артиллерию, исчезнет расстояние между своими и чужими.
Берестов медленно оглядел Якубово. Теперь мыза перестала быть для него условным обозначением на карте и открылась во всей будничной подробности. Под копытами хлюпала грязь, перемешанная с соломой. Возле колодца лежала пробитая бочка; вода стекала по земле, образуя маленькое блестящее озерцо. На пороге каменного дома темнел окровавленный кивер. Рядом валялся французский ранец из телячьей кожи и из его раскрытого нутра вывалились чистая рубаха и кусок хлеба, завёрнутый в пронзительно белую тряпицу.
У стены сидел русский гусар с перевязанным плечом. Товарищ затягивал ремень выше раны, стараясь остановить кровь. Раненый морщился, однако пытался шутить:
— Эх, братцы, ментик жалко. Попортил-таки супостат.
На дворе бродила лошадь без всадника. Она бесцельно наматывала круги, волоча повод, шарахалась от людей, белая пена запеклась у удил. В её закатившихся глазах отражалось нечто такое, чего никто вокруг не хотел замечать. Слишком много подобных деталей окружало людей, но внимание, истощённое боем, выбирало только самое необходимое.
У разбитого плетня Берестов заметил французское пехотное ружьё. Он наклонился и поднял его. Длинный ствол с кремневым замком ещё сохранял тепло недавнего выстрела. На деревянном ложе виднелась свежая царапина, на прикладе — вмятина от удара о камень. Латунный прибор тускло блеснул в грязной ладони.
Оружие оказалось тяжёлым. В нём чувствовалось присутствие чужого человека: тот же приклад когда-то лежал у солдата под щекой, тот же замок щёлкнул перед выстрелом, тот же ствол смотрел в сторону русского строя.
— Бросьте, поручик, — сказал проезжавший мимо унтер-офицер. — Не ваша игрушка.
Берестов положил ружьё к куче трофеев. Ему стало неловко от собственной любознательности. Он всё ещё рассматривал происходящее глазами будущего человека — читателя, наблюдателя, собирателя подробностей. Рядом с ним солдаты жили в другой системе измерений. Для них важны были вода, перевязка, конь, исправная подпруга, патронная сумка и приказ, который следовало исполнить до следующего выстрела.
Казаки привели пленного — коренастого французского унтер-офицера с густыми чёрными усами. Пороховая копоть покрывала его лоб и щёки. Он держался прямо, хотя руки были связаны. Взгляд его метался между конвоиром и офицером, владевшим французским языком.