Начался быстрый допрос. Пленный отвечал с задержкой, оглядывался, пытался понять, что его ожидает: отправят ли его в тыл, оставят ли при обозе, пристрелят ли при новой суматохе. Кульнев подъехал ближе и слушал молча.
Берестов уловил отдельные слова: численность, дорога, мост, пехота, орудия, колонна, лес. Военная разведка сводилась к самым земным обстоятельствам. Где проходим брод? Выдержит ли мост зарядный ящик? Сколько вёрст до следующей деревни? Есть ли за оврагом стрелки? Можно ли провести пушки по размокшей низине? Великая стратегия в такие минуты сжималась до размеров дороги, колеи, брода и человеческой возможности их преодолеть.
Было около четырёх часов пополудни, однако день уже казался старым и изношенным. Жара усиливалась. Пыль приставала к влажным лицам, усам, доломанам. Пороховая горечь лежала на языке. За сараем обезумевшая от грохота курица металась у стены. В огороде, среди раздавленной капусты, поблёскивал кокардой упавший в грязь шлем.
Берестов подумал о будущих художниках. Если бы живописец приехал сюда с мольбертом, он едва ли успел бы нанести несколько мазков. Пока кисть коснулась бы холста, строй переменил бы направление, лошадь рухнула бы у ворот, штаб-офицер подал бы новый приказ, дым закрыл бы весь передний план. Память могла удержать происходящее, однако память тоже дрожала, ошибалась, выбирала одни подробности и предавала забвению другие.
Позже из всего этого сложат аккуратную фразу: «Гродненские гусары атаковали и опрокинули неприятельский кавалерийский отряд, ворвавшись в мызу». Фраза окажется точной и почти безжизненной. В ней исчезнет скрип мокрого седла под ладонью, испорченный ментик, кусок хлеба во французском ранце, серая вода в колее, молодой вестовой с лицом мальчика. Не останется лошади, бродящей возле колодца, ни того мгновения, когда каменный дом словно выдохнул огонь всеми окнами.
Кульнев повернул коня к дороге. Свита ожила. Короткие распоряжения посыпались вокруг него, как удары молотка.
— Разъезды вперёд! Гусарам собраться по эскадронам! Казаков — к лесной опушке! Смотреть обходы! Артиллерию подтянуть, в мызе не тесниться! Дорогу очистить от павших коней!
Последний приказ поразил Берестова своей будничностью. Павшее животное означало горе всадника, потерю боевого товарища, оборванную службу. Для колонны оно становилось препятствием. Тело требовалось оттащить в сторону, словно бревно, сломанную телегу или обломок ворот.
Гусары снова начали строиться. Утренний блеск исчез. Равнение давалось тяжело. Унтер-офицеры пересчитывали людей, офицеры перекликали взводы, трубачи вытирали раструбы от пыли, денщики поправляли вьюки. Один солдат менял сбитую подпругу, другой перевязывал кисть платком, третий пил из фляги и передавал её соседу.
Старый гусар заметил, что Берестов смотрит на мызу.
— Ничего, ваше благородие. Это только закуска.
Поручик не нашёл ответа.
Слово осталось внутри тяжёлым камнем. Он понимал: впереди ждёт большее. Якубово являлось лишь одним узлом в длинной цепи событий, которую люди будущего назовут сражением при Клястицах. Знание о грядущем не давало власти над настоящим. Оно только прибавляло тяжести каждому мгновению.