Г:Приходи к клубу.
Г:Это насчёт видео.
Удушливая тяжесть вновь сдавила грудь. Сердце заколотилось о рёбра, как пойманная птица. На часах было чуть больше трёх ночи — самое глухое время, когда нормальные люди спят, а клуб уже давно закрыт. Вылезать из тёплой постели, сбегать из общежития и ехать на закрытую городскую окраину было верхом глупости.
Именно это я и твердила себе, пока натягивала джинсы, свитер и нащупывала в темноте куртку. Пальцы дрожали так сильно, что я еле застегнула молнию. Из всей стопки готовых вещей я наугад сгребла самый тёплый шарф и выскочила за дверь.
Это было безумием. Чистой воды безумием. Но у меня и без того хватало поводов для сожалений, чтобы добавить к ним ещё и упущенный шанс выкупить эту чёртову флешку.
На улице стоял плотный, пронизывающий до костей холод. В воздухе завис густой туман, и выдыхаемый пар вырывался изо рта белыми клубами. Территория Академии казалась вымершей. Покрытая инеем трава хрустела под подошвами моих ботинок, пока я пробиралась к парковке.
Заведя машину, мне пришлось пару минут подождать, пока печка хоть немного прогреет лобовое стекло и сойдёт иней. По дороге через спящий город я сто раз пожалела, что не сказала ничего Тасе и Карине. Нужно было хотя бы скинуть им геолокацию на всякий случай. Я не чувствовала себя в такой одинокой и беспомощной изоляции уже очень, очень давно.
Когда я въехала на улицу, ведущую к клубу, в груди всё окончательно сжалось. Вокруг — ни души, только редкие тусклые фонари да далёкие огни Зареченского корпуса на горизонте.
Я припарковалась через дорогу и замерла на месте, стиснув руль. Дышать было трудно. Наклонив голову к груди, я попыталась сделать глубокий вдох и только тут сообразила, какой именно шарф сгоряча захватила из комнаты.
Из горла вырвался нервный, тихий смешок.
Это был шарф Глеба. Тот самый, который я связала для него прошлым летом. Я взялась за него спонтанно, просто чтобы поднять ему настроение после очередной тяжёлой ссоры с отцом. Мы тогда сидели у меня, ели китайскую лапшу из коробочек и смотрели какой-то глупый сериал, и Глеб всё жаловался на скучные цвета нашей формы. В ту же ночь я вылезла из постели, достала спицы и решила связать ему что-то особенное — ярко-зелёное с чёрным. Чёрный символ увядания и застоя, а зелёный — жизни и перерождения. В тот момент мне это казалось невероятно глубоким и романтичным жестом.
Конечно, когда я закончила, шарф выглядел кривовато. Но для него он был идеальным.
А сейчас я искренне жалела, что не сожгла его вместе с воспоминаниями.
Едва я вышла из машины, как колкий ночной ветер больно ударил по щекам. Пересекая проезжую часть, я вглядывалась в полумрак у входа в «Аид». Клуб выглядел абсолютно тёмным и вымершим. И только повернув за угол, я увидела его.
Машина Глеба стояла прямо у обочины. Сам он сидел на капоте, откинувшись назад и запрокинув голову, и делал долгий глоток прямо из горлышка тёмной бутылки. Я поплотнее запахнула куртку, спрятала подбородок в шарф и медленно пошла к нему, не сводя глаз с темной фигуры.