И эта его сдержанность вдруг обожгла меня сильнее любых криков Джесики.
— Вы… вы сейчас думаете, что зря это сделали? — вырвалось у меня, тихо, почти шёпотом, но в этой тишине звук прозвучал оглушающе.
Он чуть повернул голову. И в его взгляде не было ни раздражения, ни сожаления, только эта глубокая, тяжёлая усталость, от которой у меня сжалось сердце.
— Я не жалею Амелия! — сказал он твёрдо.
— Не жалею,что… что поцеловал тебя!
Я закусила губу, пытаясь удержать в себе этот крошечный всплеск облегчения, который тут же тонул в новой волне страха.
— Тогда почему вы смотрите так, будто пытаетесь стереть этот вечер из памяти? — голос дрогнул, и я уже не пыталась это скрыть.
Он резко выдохнул, будто эти слова ударили по чему-то внутри, по тому самому месту, которое он так старательно прятал.
— Потому что я человек, который давал обещание. Человек, который привык отвечать за каждое своё слово, за каждый шаг. И сегодня я… я сорвался.
— Простите! — прошептала я, сама не зная, за что прошу прощения, за то, что не оттолкнула его, за то, что хотела этого поцелуя больше, чем готова была признаться даже себе.
Он долго молчал. А потом тихо, так, что я едва расслышала, ответил:
— Не извиняйся. Ты не виновата в том, что мир устроен так сложно.
Я повернула голову и посмотрела на него. В полумраке салона черты его лица казались резче, жёстче, но в глазах было что‑то такое, от чего у меня внутри всё сжималось, не страх, а понимание, он тоже устал от этой тяжести, от этих стен, от необходимости всё время быть тем, кто держит всё под контролем.
— И что теперь? — спросила я, глядя в окно, потому что смотреть на него было слишком больно.
— Всё будет как раньше?
Он помолчал, а потом тихо, почти себе под нос, произнёс:
— Не знаю Амелия!
Машина плавно притормозила у моего дома. Свет фонаря падал на тротуар жёлтым пятном, делая всё вокруг немного нереальным, будто мы оказались на границе двух миров, того, где только что бушевали страсти, и этого, тихого, привычного, где всё должно было снова стать как раньше.
Я потянулась к ручке двери, но остановилась, не открывая её.
— Спасибо,что не дали меня в обиду! — прошептала я, глядя не на дом, а на него.
Он кивнул, будто это было самое обычное, самое простое дело.
— Иди Амелия! — сказал он тихо,мельком кинув взгляд на меня и в его глазах мелькнуло что‑то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось.
Это была не злость, не равнодушие, это была борьба. Самая настоящая, когда человек стискивает зубы и давит в себе то, что рвётся наружу. Он понимал, что не может перейти черту. Между нами, разница в возрасте, он друг моего отца, и эти факты сейчас висели в воздухе, как тяжёлые гири, не давая нам ни вздохнуть свободно, ни сделать вид, что их не существует.
Но сейчас мне так было необходимо снова оказаться в его руках,но я не могла себе этого позволить.Я кивнула ему и закрыла дверь. Машина тронулась, а я стояла, глядя, как её красные огни растворяются в темноте, пока не превратились в две крошечные точки, а потом и вовсе исчезли.
Затем поднялась на свой этаж и зайдя в квартиру,закрыла дверь и сползла по двери на пол, не чувствуя ног, будто вся сила, вся упрямая гордость, на которой я держалась столько времени, вдруг рассыпалась в пыль. В квартире было тихо, слишком тихо после грохота клуба, после криков Джесики, после этого оглушающего, сжигающего поцелуя. Тишина давила, звенела в ушах, и в ней эхом отзывались его слова: