— Прости! — тихо бросил он.
— Хотел показать тебе тут пару мест… но дела не ждут.
Я кивнула, стараясь не выдать, как сильно меня обжигает эта смесь облегчения и горького разочарования. Ещё пять минут назад мне казалось, что я хочу, чтобы он просто был рядом, а теперь, когда он собирался уехать, внутри всё сжалось от одной мысли, что эта хрупкая тишина между нами рассыплется, как песок под волнами.
— Ничего! — сказала я, и голос чуть дрогнул.
— Вы же не обязаны развлекать меня, как на экскурсии. Я и сама… я тут всё посмотрю.
Он снова посмотрел на меня и в его взгляде теперь не было ни жара, ни борьбы, только эта его спокойная, стальная собранность, от которой становилось одновременно надёжно и невыносимо больно.
— Не надо "сама" Амелия,здесь не Россия! И я не про развлечения. Я про то, чтобы ты не терялась в этом городе.
— Я не хочу ограничивать тебя снова,но хочу тебя обезопасить,ты молода и красива,а в этом городе не всегда безопасно ходить одной!
От его слов,я снова посмотрела на него,отчего он отвёл взгляд и поднявшись,снова сказал.
— Поехали,я увезу тебя на квартиру!
Я сидела, сжимая в пальцах салфетку, и пыталась удержать это странное чувство, будто мир только что качнулся и никак не мог встать на место. Его слова про "молода и красива" обожгли, как случайная искра, попавшая на сухую траву. Хотелось одновременно вспыхнуть и спрятаться.
— Кирилл Викторович,я не хрупкая и не фарфоровая кукла,которую надо прятать! — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала.
Он замер, уже готовый вести меня к выходу, и посмотрел так, будто пытался прочитать между строк, что прячется за этой бравадой.
— Я и не считаю тебя хрупкой Амелия! — тихо ответил он.
— Но хрупкость тут ни при чём. Иногда опасность не спрашивает, сильная ты или нет. Она просто приходит.
Я хотела возразить, хотела снова выставить колючую стену, сказать, что справлюсь, что не нуждаюсь в его опеке. Но слова застряли где-то в горле, потому что в его глазах не было высокомерия.
И я вдруг поняла, спорить сейчас, значит ударить по тому самому, что между нами только начало прорастать. По этому тонкому, едва заметному согласию, которое мы назвали "дружеским союзом".
— Хорошо! — выдохнула я, опуская плечи, будто сбрасывая с них невидимый груз.
Он расплатился с хозяйкой и мы вышли.
По дороге к машине я шла чуть позади, позволяя себе смотреть на него, на то, как он двигается, собранно, без лишних движений, будто каждое действие было выверено годами. И вдруг мне стало невыносимо стыдно за то, сколько раз я отталкивала его, прячась за своей гордостью, за своим "я сама".
Когда мы сели в машину,Кирилл Викторович завёл двигатель, но не спешил трогаться. Вместо этого он повернулся ко мне, и я увидела, как в его взгляде снова мелькнуло то самое напряжение, как натянутая струна, готовая сорваться.
— Амелия! — начал он, и моё имя в его устах прозвучало так, будто он пробовал его на вкус, будто боялся сказать что-то не то.
— Я не умею быть… лёгким. Не умею шутить по поводу и без, не умею делать вид, что всё просто. Если я кажусь тебе слишком серьёзным, слишком давящим, это не потому, что я хочу тебя контролировать. Это потому, что… мне не всё равно.