— Амелия… — прошептал он, и голос его дрогнул.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты же ещё учишься, у тебя вся жизнь впереди…
— Понимаю, папа. — ответила я уже тише, но не от слабости, а потому, что вдруг почувствовала, как важно сейчас говорить не криком, а сердцем.
— И я не пытаюсь ничего сломать. Я люблю Кирилла и…и уже давно,ещё со школы!Поэтому я всё прекрасно понимаю и не могу без него.
Отец посмотрел на меня так, будто пытался разглядеть в моём лице ту самую девочку, которую он когда-то водил за руку по московским улицам, учил переходить дорогу, ругал за плохие оценки и всё равно любил. И в этом взгляде было столько тоски, столько невысказанного, что у меня защипало в глазах.
Я сделала шаг к нему, не потому, что хотела сгладить углы, а потому, что не могла вынести эту пропасть между нами. Протянула руку, коснулась его плеча и он вздрогнул, будто забыл, что я уже не та маленькая девочка.
— Пап.— прошептала я, и голос мой дрогнул, но я не дала себе заплакать.
— Я не пытаюсь от тебя убежать. Не пытаюсь доказать, что ты мне больше не нужен. Ты всегда будешь моим папой. Но я уже не твоя маленькая Амелия. Я взрослая женщина, и я имею право выбирать того,кого хочу. Имею право быть счастливой.
Он сжал губы, будто хотел что‑то сказать, но слова застревали где‑то внутри, царапали горло. Потом медленно перевёл взгляд на Кирилла и в этом взгляде уже не было прежней ярости, только горькая растерянность человека, который вдруг понял, что время ушло, а он не успел за ним.
Кирилл не сделал ни шага вперёд, не попытался снова взять инициативу, он просто стоял, спокойный, собранный, давая нам пространство для этого разговора, который должен был состояться между отцом и дочерью.
— Я ведь доверил её тебе Кирилл! Как ты мог,ты ведь знал её ещё ребёнком!Блять я не могу это принять! — ответил папа отчаянно и сел на диван,поставив локти на колени,и обхватил голову.
— Миш, ты вправе меня обвинять, ненавидеть и даже рожу разбить! — голос Кирилла звучал ровно, но в нём гудела та самая стальная сила, которую я так любила, не холодная, не жестокая, а живая, настоящая.
— Если бы у меня была дочь, я бы, наверно, тоже с ума сошёл. Но это уже случилось с нами, и ты должен это принять. Не ради меня. Ради неё. Потому что если ты сейчас сломаешь то, что у нас есть, ты сломаешь и её. А она этого не заслужила.
Я подошла, села рядом с отцом и обняла его, крепко, отчаянно, как обнимают, когда хотят вернуть то тепло, которое казалось потерянным. Он обнял меня в ответ, сначала неловко, будто боялся сломать, а потом всё крепче, будто наконец позволил себе признать,я выросла, но я всё ещё его дочь.
Когда он чуть отстранился, вытер ладонью глаза, будто сердился на себя за эту слабость, и посмотрел на Кирилла, в его взгляде уже не было ненависти, только просьба, тихая и гордая:
— Мне нужно время, чтобы принять тебя как её… Но если ты её обидишь, если я только узнаю, что она несчастна с тобой, ты знаешь меня, Кирилл, что я могу сделать!
Кирилл не отвёл глаз. Не дрогнул, не попытался отшутиться. Он стоял и смотрел на моего отца так, как смотрят на человека, с которым только что прошли через войну и вышли побитые, но живые.