Я обвел взглядом комнату. Взгляд зацепился за стол. Там, рядом с лужей, натекшей из перевернутой кружки, стояла та самая пузатая бутыль с сивухой. Тот самый «эликсир правды», которым меня угощали.
Решение пришло мгновенно. Страшное, циничное, но единственно верное.
Я схватил бутыль. Плеснул на кучу старого тряпья в углу. Вонь сивушных масел ударила в нос сильнее, чем нашатырь. Остатки щедро вылил на деревянный пол, на покосившиеся полки с какими-то книгами, на шторы, закрывавшие крохотное окно под потолком.
Серый замычал. Он понял. Он начал извиваться на полу, пытаясь отползти, но путы держали крепко. Его глаза, расширенные от ужаса, молили о пощаде.
Я старался не смотреть на него. Я убеждал себя, что это необходимость. Что это — защита проекта. Защита Николая. Защита, черт возьми, будущего России.
Если он выживет — сгорит всё, что я построил.
Я подошел к печке. Достал длинную лучину. Поджег её от углей. Огонек заплясал на кончике, маленький и веселый, совершенно не подходящий к ситуации.
— Прости, мужик, — бросил я в пустоту, не глядя на связанного. — Ничего личного. Просто форс-мажор.
Я бросил горящую щепку в пропитанную спиртом кучу тряпья.
Голубое пламя вспыхнуло с тихим хлопком, моментально перекидываясь на сухие доски пола. Огонь побежал по дорожке из сивухи, жадно облизывая ножки стола, подбираясь к книжным полкам. Тени заплясали на стенах дикий танец.
Жар ударил в лицо. Стало трудно дышать.
Я развернулся и бросился к двери. В спину мне неслось мычание Серого, полное такого отчаяния, что мне захотелось заткнуть уши. Но я не остановился. Я выскочил в холодный коридор, захлопнул тяжелую, обитую войлоком дверь и навалился на нее плечом.
Нужно уходить. Быстро. Пока дым не повалил на улицу. Пока кто-нибудь не заметил.
Я бежал по ступенькам вверх, к спасительному холоду питерской ночи, оставляя позади горящий подвал, два тела и свою совесть, которая, кажется, сгорела там же, вместе с записной книжкой.
Я вышел из подвала, стараясь не бежать. Бег в ночном Петербурге — это маркер, красная тряпка. Бегущий человек — это всегда проблема: либо он вор, либо он убегает от вора, либо, что хуже всего, он — причина, по которой свистят жандармы. Мои ноги, ватные и непослушные после всплеска адреналина, просились в галоп, но я заставил себя идти размеренным шагом. Левая, правая. Вдох, выдох. Ты просто работяга, поздно возвращающийся с гулянки. Ничего особенного.
За спиной, в недрах того проклятого дома, уже вовсю занимался мой костер инквизиции, но снаружи было тихо. Город спал глубоким сном, укутавшись в сырой туман, пахнущий гнилью и дымом печей.
Я шел и жадно глотал ледяной воздух, пытаясь выжечь им привкус сивухи и гари, застрявший в носоглотке. Мозг, выйдя из режима «бей или беги», переключился на режим «регистратора». Я судорожно осматривал всё вокруг, записывая на подкорку каждый ориентир.
Вот покосившийся забор с выломанными досками, похожий на гнилой ряд зубов. Вот колодец с обледенелым воротом — в темноте он выглядел как виселица. А вот и вывеска трактира, едва различимая в мутном свете луны: «У Петровича». Буквы плясали, написанные пьяной рукой маляра. Запомнить. «У Петровича». Два квартала направо, один прямо. Если будет следствие и придется вести сюда Ламздорфа или кого там еще — я должен найти это место с закрытыми глазами.