— Ну? — поторопил он. — Я жду.
Его палец постукивал по грубой бумаге, прямо по тому месту, где на схеме угадывались личные покои Императора. Тук. Тук. Тук. Звук напоминал тиканье часового механизма бомбы, к которой я, кажется, привязан скотчем.
Я медленно подошёл к столу. Главное — не суетиться. Если я сейчас начну лебезить, он меня раскусит. Этот человек, судя по выправке, привык командовать полком, а не кружком кройки и шитья. Он волк, и с ним нужно вести себя как вожак другой стаи, случайно забредший на чужую территорию.
— Карта дрянь, — бросил я небрежно, даже не пытаясь скрыть презрения.
Офицер дёрнулся, словно от пощёчины. Его брови сошлись на переносице.
— Что?
— Я говорю, схема ваша — говно, ваше благородие, — я ткнул пальцем в бумагу, намеренно запачкав её сажей с рукава. — Кто это рисовал? Пьяный писарь по памяти? Здесь нет половины переходов. Вот тут, — я указал на северное крыло, — три месяца как перегородку поставили. А здесь, у эрмитажного перехода, караул удвоили ещё на прошлой неделе.
Это был риск, но риск просчитанный. Я бил его информацией. Детализацией. Тем, чего у них, сидящих в этом крысином подвале, не было и быть не могло. Я продавал ему свою осведомлённость по самому высокому тарифу.
Офицер замер. Он смотрел на карту, потом на меня. В его глазах недоверие боролось с жадностью. Ему нужны были эти данные. Жизненно нужны.
— Откуда знаешь про перегородку? — тихо спросил он.
— Я её сам обходил, когда дрова таскал, — соврал я, не моргнув глазом. — Я ж теперь не просто у двери стою. Я внутри системы. Я воздух там грею, понимаешь? А тепло нужно всем. И солдатам в караулке, и лакеям в буфетной, и самому…
Я многозначительно замолчал, давая ему додумать.
Он клюнул. Медленно, как щука на блесну, но клюнул. Напряжение в его плечах чуть спало. Он расслабился.
— Значит, удвоили караул… — задумчиво протянул он. — Это плохо. Это усложняет задачу. А смена когда?
— В четыре утра. Самое сонное время. Но там теперь не просто солдаты. Офицер дежурит. Причём не из тех, что в карты режутся, а из «аракчеевских». Лютые. Муха не пролетит.
Я нёс полную отсебятину, мешая правду с вымыслом в пропорции один к трём, как плохой бармен мешает коктейли. Мне нужно было запугать его сложностью задачи. Заставить сомневаться. Перенести сроки. Если они решат действовать сегодня или завтра — мне конец.
— А сам… Он? — Офицер подался вперёд, и пламя свечи отразилось в его зрачках двумя крохотными пожарами. — Где спит? В парадной или в малой опочивальне?
Вот он, главный вопрос. Координаты цели.
У меня пересохло в горле. Если я скажу правду, я стану соучастником цареубийства. Если совру и они проверят — меня найдут в Неве с камнем на шее.
Нужно было дать ответ, который устроит всех, но ни к чему не приведёт.
— По-разному, — уклончиво ответил я. — Он, знаешь ли, тоже не дурак. Чует неладное. Бывает, свет в кабинете горит до рассвета. А бывает — темно, тихо, вроде и нет никого, а на самом деле…
— Что «на самом деле»? — его голос стал требовательным.
— А на самом деле он у брата часто сидит. У Николая Павловича.