— А мы знаем, что это от меди, — подхватил я.
Он схватил меня за рукав. Жест, немыслимый для этикета.
— Ещё! Максим, мы можем сделать ещё? Синий? Фиолетовый? А если… если запустить это в небо? Чтобы весь Петербург увидел? Чтобы… чтобы брат увидел, когда вернется?
Я улыбнулся в темноте. Лёд тронулся. Я разбудил в нем не просто технократа. Я разбудил в нем творца.
— Синего пока нет, — честно сказал я. — Нужен хлорид. Но мы найдем. Мы сделаем ракету, Ваше Высочество. Настоящую. Которая уйдет в зенит и раскроется огненным цветком.
— Ракету… — повторил он, пробуя слово на вкус. — Баллистика. Химия. Геометрия. Всё вместе.
Он посмотрел на черные пятна на снегу.
— Ты прав, Максим. Порядок — это скучно. Если в нем нет места для… вот этого.
Он сжал мой локоть.
— Спасибо. Я задыхался там, в кабинете. А сейчас… словно вдохнул чистого воздуха. Хоть он и воняет как у Виллие в кабинете.
* * *
Мы шли обратно к дворцу молча, как два заговорщика, совершивших удачное преступление против скуки.
Уже у дверей черного хода он обернулся.
— Знаешь, — сказал он серьезно. — Когда я вырасту… у меня будут самые лучшие фейерверки в мире. И самые лучшие инженеры. Я никому не дам их в обиду. Ни Ламздорфу, ни черту.
Я поклонился.
— А я прослежу, чтобы порох был сухим, Ваше Высочество.
Он исчез в проеме двери. А я остался стоять, глядя на звезды.
.
* * *
Весть о предстоящем визите Императора Александра I обрушилась на Зимний дворец как ударная волна, превращая упорядоченный, хоть и суровый быт в управляемый хаос на грани нервного срыва.
В моем времени так выглядит офис в пятницу вечером, когда падает продакшен, а генеральный директор уже заходит в лифт. Здесь же паника имела привкус накрахмаленного сукна, воска и животного ужаса.
Генерал Ламздорф, и без того невыносимый в обычные дни, превратился в берсерка с эполетами. Он метался по коридорам, хлеща воздух перчаткой, и орал на всех, кто попадался на пути — от лакеев до адъютантов. Его лицо по цвету напоминало перезрелую сливу и, казалось, вот-вот лопнет от давления.
— Пыль! Я вижу пыль на карнизе! — ревел он, тыча пальцем в безупречно чистый угол. — Выпороть! Всех выпороть! Если Государь увидит хоть пылинку, я из вас самих ковры сделаю!
Слуги драили паркет до зеркального блеска, натирая его мастикой с таким усердием, словно хотели протереть дыру в преисподнюю. Бронзовые ручки сияли так, что больно было смотреть. Повара на кухне работали в три смены, и запах жареного мяса, ванили и паники пропитал даже подвальные этажи, смешиваясь с привычным мне запахом угля.
Я наблюдал за этим безумием из своего угла у камина, сохраняя спокойствие системного администратора, который знает: сервер, конечно, дымится, но бэкапы сделаны, а фаервол настроен. Мне было даже немного жаль Ламздорфа. Садист и тиран, он сам до дрожи боялся Александра Благословенного, человека-сфинкса, чей мягкий взгляд мог отправить в ссылку быстрее, чем приказ Тайной канцелярии.
Николай же трясся. Не от холода — камины жарили как в аду, — а от страха, который вбил в него воспитатель. Для него старший брат был не родственником, а карающим божеством, Зевсом-Громовержцем, способным одним движением брови низвергнуть в Тартар.