Мы все застыли. Секунды тянулись, как резина.
Унтер-офицер, дежуривший у мишеней, сорвался с места, смешно перебирая ногами в глубоком снегу. Он подбежал к щиту, наклонился, щурясь. Потом выпрямился, словно его током ударило. Обернулся к нам, снял шапку и заорал во всю глотку, забыв о субординации:
— В яблочко! Ваше Императорское Высочество! Аккурат в центр! В копеечку положили!
Над полигоном повисла тишина. Плотная, звенящая тишина, в которой был слышен только скрип снега.
Ламздорф моргнул. Усмешка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.
— Не может быть… — прошептал кто-то из офицеров свиты. — Сорока шагов…
— Браво! — вдруг крикнул седой полковник, тот самый, что был на нашем снежном штурме. Он захлопал в ладони, гулко ударяя перчаткой о перчатку. — Блестяще, Николай Павлович! Блестяще!
Остальные офицеры подхватили. Аплодисменты были не жидкими, протокольными, а настоящими, мужскими. Они были профессионалами. Они знали цену такому выстрелу из такого оружия на таком ветру.
Николай медленно опустил пистолет. Дым еще вился из ствола.
Он повернул голову к нам. На его лице, обычно бледном и бесстрастном, играла улыбка. Скупая, едва заметная, одними уголками губ. Но это была улыбка победителя. Человека, который только что доказал самому себе и всему миру, что он чего-то стоит. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул. «Спасибо».
Я позволил себе выдохнуть. Адреналиновый приход ударил в голову, колени чуть дрогнули. Получилось. Мы хакнули физику.
Но праздник длился недолго. Ровно столько, сколько потребовалось генералу Ламздорфу, чтобы переварить произошедшее.
Его лицо начало меняться. Сначала — тупое недоумение. Как? Ведь ствол сбит! Он лично проверял! Потом — подозрение. Щучьи глаза сузились, ноздри раздулись, втягивая морозный воздух. И, наконец, — ледяная, черная ярость. Понимание того, что его, старого интригана, обвели вокруг пальца.
Он шагнул к Николаю. Тяжело, как танк, проламывающий лед.
Николай, все еще улыбаясь, начал было поворачиваться к нему, чтобы, возможно, принять поздравления (наивный мальчик), но генерал вырвал пистолет из его руки. Грубо. Резко. Нарушая все мыслимые правила этикета обращения с Членом Императорской Фамилии и оружием.
— Дайте сюда! — рявкнул он.
Офицеры перестали хлопать. Тишина вернулась, но теперь она была тяжелой и угрожающей.
Ламздорф поднес пистолет к самым глазам. Его руки тряслись. Он вертел оружие, словно искал на нем клеймо дьявола. Заглянул в дымящийся ствол. Провел пальцем по замку.
Ничего. Оружие как оружие.
Но он знал. Он точно знал, что «железо» было битым. А значит, кто-то его починил.
Он начал осматривать ложе. Щупать дерево. Его палец в дорогой лайковой перчатке скользнул по стыку металла и ореха. Замер.
Он нащупал.
Генерал соскреб ногтем крошечный кусочек воска. Подцепил ногтем край моей щепки-импланта. Едва заметной, потемневшей от пороховой гари, но существующей.
Его лицо побагровело. Вены на висках вздулись так, что казалось, сейчас лопнут. Он понял. Механическое вмешательство. Корректировка угла. Тонкая, наглая, ювелирная работа прямо у него под носом.