Я шел, погруженный в свои мысли. Эйфория от победы на полигоне уже схлынула, уступив место привычной настороженности. Мы выиграли битву, да. Но война с Ламздорфом только перешла в новую фазу. И я понимал, что генерал не из тех, кто прощает публичные унижения. Он затаится, как старая щука в корягах, и ударит тогда, когда мы меньше всего будем ждать.
Впрочем, я ошибся. Щука не стала ждать.
Тень в нише у поворота к котельной сгустилась, уплотнилась и шагнула мне наперерез.
— Стой.
Одно слово. Тихое, спокойное, лишенное привычных визгливых обертонов.
Я замер, чувствуя, как внутри всё обрывается. Это был он. Матвей Иванович Ламздорф.
Но это был «неправильный» Ламздорф. Не тот красный, брызжущий слюной самодур, к которому я привык. Тот Ламздорф орал, топал ногами и размахивал кулаками, пытаясь заполнить собой всё пространство. Этот же стоял абсолютно неподвижно, закутанный в темную шинель, сливаясь с мраком коридора.
Он был один. Без свиты. Без адъютантов с папками. Без лакеев.
И это одиночество пугало меня больше, чем если бы передо мной выстроился взвод гренадеров с примкнутыми штыками. При свидетелях генерал вынужден играть роль: воспитателя, дворянина, блюстителя нравов. Наедине, в полутемном коридоре, где даже крысы с уважением обходят его стороной, правила отменяются. Здесь нет этикета. Здесь есть только хищник и жертва.
— Ваше превосходительство… — начал было я, пытаясь нащупать привычную маску вежливого немца-служаки.
— Мы с тобой поговорим, фон Шталь, — перебил он. Голос его был тих, как шепот змеи перед броском. В нем слышался шелест сухой бумаги, песка и… смерти. — Коротко.
Он сделал шаг ко мне. Свет единственной лампы упал на его лицо, выхватив глубокие тени под глазами и плотно сжатый рот. Он смотрел не на меня. Он смотрел куда-то сквозь мое левое плечо, в грязную стену.
Для него я больше не был врагом, которого надо победить, или выскочкой, которого надо проучить. Я стал вещью. Сломанным механизмом, который решено утилизировать. А с мебелью, которую несут на свалку, в гляделки не играют.
В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь далеким капаньем воды да шорохом песчинок в невидимых песочных часах, которые, казалось, начали отсчитывать время моей жизни.
— У тебя три дня, — произнес генерал. Каждое слово падало тяжело, как камень в колодец. Глухо. Окончательно. — Три дня, чтобы покинуть дворец, Петербург и, желательно, эту часть света.
Я молчал. Язык прилип к гортани. Это было не увольнение. Это была депортация.
— Я напишу тебе подорожную, — продолжал он тем же ровным, бесцветным тоном. — Сядешь на корабль до Любека или куда там ходят ваши немецкие лоханки. Оплачу проезд. И забудешь, что здесь был. Забудешь это место, забудешь Великого Князя, забудешь своё имя. Исчезнешь.
Он наконец перевел взгляд на меня. Там была ледяная, абсолютная пустота. Так смотрят на таракана перед тем, как опустить тапок. Без злобы. С брезгливостью и пониманием необходимости санитарной меры.
— А если не уедешь… — он сделал паузу. Маленькую, театральную, страшную паузу.