Я сглотнул, чувствуя, как по спине, прямо между лопаток, пробежал мерзкий, липкий холодок.
— … случится несчастье.
Слово «несчастье» прозвучало в его устах как приговор трибунала.
— С тобой, — уточнил он мягко, почти заботливо. — Балка гнилая упадёт… Потолки здесь старые, сам знаешь. Или лёд на Неве подломится, полыньи коварны. Печь может взорваться — мало ли что бывает в старом дворце с плохой вентиляцией? Несчастный случай… Это так обыденно.
Он усмехнулся. Одними уголками губ. Усмешкой палача, который знает свою работу.
— И никто, слышишь, инженер? Никто не будет искать виновных. Потому что виновных не будет. Будет только труп безвестного бродяги, которого похоронят за казённый счёт в общей яме. Без креста. Без имени. Просто падаль, которую убрали с дороги.
Угроза была настолько реальной, что я физически ощутил её вкус. Металлический привкус крови и старой меди во рту.
Это не блеф. Это не игра на публику. Ламздорф устал от полумер. Он понял, что административно меня не задавить — за мной Николай. Поэтому он решил проблему радикально. Нет человека — нет проблемы. Сталинский принцип, который изобрели задолго до Иосифа Виссарионовича.
Мое сердце колотилось где-то в горле, набивая бешеный ритм: тум-тум-тум. Адреналин заливал тело обжигающей волной. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Бей или беги. Инстинкт вопил: «Беги! Он убьет тебя прямо здесь!».
Но разум, мой холодный, циничный разум айтишника, привыкшего к стрессу дедлайнов, перехватил управление.
Нельзя показывать страх. Страх — это запах, который хищники чуют за версту. Если я дрогну, если начну умолять или, наоборот, истерично угрожать в ответ — он поймет, что я сломался. Что я обычный маленький человек, которого можно раздавить.
Я заставил себя стоять смирно. Выпрямил спину. Сделал лицо каменным, непроницаемым, как ледяная стена нашего форта.
— Я услышал вас, ваше превосходительство, — произнес я. Мой голос прозвучал сухо, без эмоций. Словно я принимал заказ на дрова.
Я не стал спорить. Не стал спрашивать «за что?». Не стал напоминать про закон. С убийцами не дискутируют о юриспруденции.
Я поклонился. Коротко и резко. Это был не поклон слуги. Это был кивок дуэлянта, принимающего вызов, но соблюдающего формальный этикет.
— Спокойной ночи, — добавил я.
Ламздорф ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел, как я прохожу мимо него. Я чувствовал его взгляд спиной — тяжелый и давящий, прожигающий сукно кафтана.
Я шел к выходу.
Шаг. Еще шаг.
Ноги предательски дрожали, наливаясь свинцом. Каждая клетка тела кричала: «Беги! Рвани со всех ног! Спрячься!». Воображение рисовало, как он сейчас выхватит пистолет и выстрелит мне в затылок. Или как из бокового коридора выскочат его подручные с удавкой.
Но я считал.
Один. Два. Три.
Бег — это паника. Паника — это потеря контроля. А потеря контроля сейчас равна смерти. Если я побегу, я подтвержу, что я — дичь. А я не дичь. Я игрок. Пусть загнанный в угол, пусть с плохими картами, но игрок.
Четыре. Пять. Шесть.
Я заставлял себя размеренно ставить ноги на грязный пол. Скрип-скрип. Стук подошв эхом отдавался под сводами. Я шел к своей котельной, как на эшафот, понимая, что туториал действительно закончился. Началась игра на выживание. Уровень сложности: «Кошмар».