Физика, бессердечная ты сука. Если бы эта штука попала мне в макушку, мои мозги пришлось бы отскабливать от паркета шпателем. Меня бы просто вбило в этот пол, как гвоздь.
Я стоял оглушенный и смотрел на брус.
Почему я жив?
Я не уворачивался. Я не был Нео из «Матрицы».
Меня спасла не реакция. Меня спас рефлекс раба.
За месяцы жизни в подвале, за сотни оплеух и тычков, я, сам того не замечая, усвоил главное правило дворцового трафика: «Знай своё место». Холоп не ходит посередине коридора. Там ходят господа. Там ходят офицеры. Там ходят люди. А ты — тень. Ты жмешься к стене. Ты втираешься плечом в камень, чтобы стать незаметным, чтобы не мешать и не отсвечивать.
Я шёл, притираясь к стене. Словно побитая собака.
И именно поэтому дубовая смерть, рассчитанная на идущего уверенно по центру человека, промахнулась.
Но не совсем.
Боль пришла с задержкой в пару секунд. Острая и горячая. Словно кто-то приложил к лицу раскаленный прут.
Я поднес руку к щеке. Пальцы тут же стали скользкими и теплыми.
Кровь. Много крови.
Брус, ударившись о камень, разлетелся веером острой щепы. Один из осколков, длинный, как кинжал, хлестнул меня по лицу.
Я чувствовал, как по шее, за воротник кафтана, течет густая, липкая струйка. Рассекло глубоко. Может, до самой скулы.
Боль наконец догнала сознание. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь в виски болезненными толчками. Мир обрел неестественную резкость. Я видел каждую пылинку в луче света, пробивающемся из пыльного окна. Я чувствовал запах собственной крови.
Я медленно поднял голову вверх.
Туда, откуда прилетел привет от генерала.
Деревянные леса уходили под потолок. На одной из перекладин болтался обрывок пенькового троса. Толщиной с большой палец. Такой трос может удержать быка, не то что брус.
Он не лопнул. И не перетерся.
Конец веревки болтался на высоте, покачиваясь, как маятник. Срез был чистым. Белым. Свежим, как срез яблока. Никаких размочаленных волокон. Никакой гнили.
Его срезали. Острым ножом одним уверенным движением.
— Господи Исусе! — раздалось сверху. — Батюшки светы!
На лесах засуетились тени. Вниз по приставной лестнице, грохоча сапогами, скатились двое рабочих. Мужики в грязных фартуках, с перепуганными, заросшими бородами лицами.
— Живой? — один из них, старший, подскочил ко мне, но остановился в двух шагах, увидев мою окровавленную щеку. — Ох ты ж напасть какая… Гнилая веревка, гнилая, вот те крест истинный!
Он закрестился, тряся жидкой бороденкой. Второй поддакивал из-за его спины:
— Гнилая, чисто труха! Мы уж сказывали приказчику, а он всё «держит, держит»… Чуть лиха не случилось!
Я смотрел на них сквозь кровавую пелену.
Они врали. Врали плохо и неумело, отводя глаза. Они знали, что веревка была новой. Они знали, кто приказал её подрезать. И они знали, кого здесь ждали.
Балка упала не через три дня. Она упала на следующий. Ламздорф не умел ждать. Его «три дня» были блефом, усыплением бдительности. Он хотел закрыть тикет немедленно. С пометкой «Несчастный случай на производстве».
Я мог бы заорать на них. Мог бы ткнуть носом в белый срез наверху. Мог бы потребовать позвать управляющего.