Но какой смысл?
Их слово против моего. Слово православных мастеров-плотников, за которыми стоит генерал-адъютант Его Императорского Высочества, против слова подозрительного «немца» без документов, которого пять минут назад чуть не размазало по полу.
«Несчастный случай». Идеальное преступление.
Я молча прижал к щеке рукав кафтана. Грубое сукно мгновенно намокло, впитывая кровь.
— Идите к черту, — хрипло бросил я.
Я перешагнул через брус. Обошел его, как обходят труп врага, который всё-таки не смог тебя убить.
Я шел к выходу из коридора. Ноги были ватными, их приходилось переставлять усилием воли.
За мной на пыльном полу оставалась цепочка красных капель. Идеальная дорожка для следопыта. Вот только искать меня никто не будет. Меня будут добивать.
До котельной я добрался на автопилоте. Саввы не было — и слава богу. Мне не нужны были сейчас его оханья и суеверные взгляды.
Я рухнул на кучу угля у самой печи. Тепло ударило в лицо, но озноб не проходил. Меня трясло. Зубы выбивали дробь. Это был отходняк. Шок.
В дрожащем свете огня я нащупал ведро с водой. Зачерпнул горстью, плеснул в лицо, смывая пыль и кровь. Рана вспыхнула новой болью, резкой и отрезвляющей.
Я достал из кармана тряпицу. Чистая ветошь и прижал её к щеке.
Больно.
В моей голове, как в консоли при критическом сбое, бежали строки кода. Варианты.
Бежать — поймают.
Доложить — проигнорируют.
Драться — недостаточно ресурсов.
Я смотрел на пляшущие языки пламени.
Ламздорф перешел черту. Он не просто хочет меня выгнать. Он хочет меня убить. И у него есть для этого всё. Он может уронить на меня потолок, отравить еду, подстроить пожар.
А у меня?
У меня есть лопата. Есть мальчик-подросток, который верит, что я волшебник. И есть глубокий, рваный порез на лице, из которого сочится жизнь.
Я прикрыл глаза. Щеку дергало.
Логика подсказывала: партия проиграна. Король под шахом, ферзя нет, пешки разбежались.
Но я сидел у огня и понимал одну простую, страшную вещь. Идти мне некуда. За стенами дворца меня ждет холод и голод. Здесь же меня ждет Ламздорф.
Выбор невелик.
* * *
Сидеть в глухой обороне — это тактика, которая гарантированно ведёт к поражению. Любой сисадмин скажет вам: нельзя вечно латать дыры в фаерволе, когда трафик валит терабайтами. Рано или поздно найдется та самая уязвимость нулевого дня, тот самый пакет данных, который обрушит всю систему.
Ламздорф играл без правил. У него был бесконечный ресурс попыток. Он мог ронять балки, подливать мышьяк, устраивать пожары или «случайные» выстрелы на охоте хоть каждый вторник. Ему ничего не стоило промахнуться десять раз, чтобы попасть на одиннадцатый. У меня же права на ошибку не было. Одно попадание — и «синий экран смерти», только вот перезагрузка в меню не предусмотрена, а техподдержка небесной канцелярии жалобы не принимает.
Я сидел на куче угля, прижимая к щеке пропитанную кровью тряпку.
Мне нужно перестать быть «расходным материалом», который можно списать по акту как «бой тары», и стать «стратегическим активом». Не просто полезным холопом, который умеет чинить печки, а носителем чего-то настолько уникального, настолько жутко дорогого и важного, что моя смерть станет невыгодной даже для самого генерала.